Михаил Зощенко

imageХотя со дня смерти этого писателя прошло почти полвека, уморительно смешные рассказы Михаила Зощенко до сих пор читают на эстраде, по радио и телевидению, а его имя входит в число первых писателей — юмористов России. И по-прежнему персонажи его коротких рассказов узнаваемы и смешны.

Говорят, в жизни писатели-сатирики — люди грустные. Судьба Михаила Зощенко не была исключением. Сначала – огромная популярность, затем – полное забвение и травля действовавшей в советскую эпоху машины подавления и репрессий. Посмертное писательское воскресение в постсоветское время – такова судьба создателя знаменитых рассказов, собранных в книги «Уважаемые граждане» и «Над кем смеётесь?!» и других ярких произведений, занявших в русской литературе особое место.

Как ни странно, но до сих пор в биографии Михаила Зощенко есть две даты его рождения – 1894 и 1895 год, так что его 110-летие со дня рождения праздновали и в прошлом году, и в нынешнем.

Жизнь, как роман

Судьба писателя тоже была похожа на роман. После окончания в Петербурге классической гимназии и одного курса юридического факультета университета он ушёл добровольцем на «Германскую», как называли тогда Первую мировую войну. Начав воевать прапорщиком, два года подряд находился в окопах, стал командиром батальона, был ранен, отравлен газами и к концу войны имел пять боевых орденов и чин штабс-капитана.

Потомственный дворянин и боевой офицер, Зощенко принял большевистский Октябрь, отвергнув полученное предложение эмигрировать во Францию. Он верил в возможное осуществление в России высоких идеалов общечеловеческой справедливости – Свободы, Равенства, Братства, воспринятых его душой с детства. И, несмотря на порок сердца вследствие отравления газами, провёл ещё полгода на фронте в рядах Красной Армии.

Но в то же время, уйдя на три года «в народ», побывав в разных местах и сменив около десятка различных специальностей – от сапожного подмастерья до агента уголовного розыска, он погрузился в реально происходившую в стране жизнь. И взявшись затем за писательство, он использовал это знание жизни в своих произведениях. С поразительной интуицией и зоркостью Зощенко искал и находил своих героев в той массе людей, которая энергично обозначилась тогда в общественной жизни, выходя на её поверхность и замещая ниспровергнутые, уничтоженные имущие классы. Конечно, и кроме него, было немало замечательных писателей, глубоко понимавших и с блеском отразивших наставшую в стране действительность, но «Собачье сердце» Михаила Булгакова, «Чевенгур» и «Котлован» Андрея Платонова увидели свет только через шестьдесят лет после написания, роман Евгения Замятина «Мы» был издан на родине спустя почти семьдесят, а Михаил Зощенко издавался в те годы открыто, огромными тиражами, имел широчайший круг читателей и почитателей

Феномен Зощенко

Зощенко долгое время считали популярным, общедоступным юмористом, более того – «смехачом», чуть ли не зубоскалом. И только люди, понимавшие советскую реальность во всей её сути, увидели в нём глубокого сатирика и сравнивали его с Гоголем.

По сути дела, Зощенко создал свой – «зощенковский» – рассказ, где по-новому соединились и преобразовались общеизвестные элементы данного жанра. Рассказ, в котором явился новый герой-сказчик, заместивший как бы полностью самого автора. Именно этот небывалый ранее в литературе герой и сделался сразу знаменитым «зощенковским типом», считавшим себя безусловно «человеком культурным, полуинтеллигентным» и изъяснявшимся на комично изуродованном “галантерейном” языке. И особенность его сатиры и юмора была такова, что он пользовался безусловным успехом и любовью у тех самых «уважаемых граждан» и «нервных людей», которых изображал в своих рассказах с их психологией, поступками и языком.

После Великой Победы по стране покатилась новая волна репрессий и общественного угара. Началось с постановления ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград». В писательской среде этот разгромный документ называли «постановлением по Зощенко и Ахматовой», в котором на них совершенно открыто, публично налагался тотальный запрет печататься. А говоря в этой связи о Зощенко, можно сказать, что большевики всё-таки прочли его правильно. И подвергли уничтожению.

А.А. Жданов так характеризовал творчество писателя в своем докладе: «Зощенко, как мещанин и пошляк, избрал своей постоянной темой копанье в самых низменных и мелочных сторонах быта… Изображение жизни советских людей, нарочито уродливое, карикатурное… пусть убирается из советской литературы».

Последовали годы забвения и травли, Зощенко был исключен из членов Союза писателей и до 1953-го года, главным образом, занимался переводческой деятельностью. В июне 1953г. Зощенко был вновь принят в Союз писателей. В последние годы жизни работал в журналах «Крокодил» и «Огонек». Умер М.Зощенко в Ленинграде 22 июля 1958г., похоронен в Сестрорецке.

Несмотря на все запреты, наступают времена, когда настоящая литература приходит к читателям. Так случилось и с произведениями Зощенко, сейчас широко и полно печатаются не только его знаменитые рассказы, но повести, пьесы, переводы. И вновь тысячи читателей наслаждаются удивительным обаянием, иронией и добротой произведений Михаила Зощенко.

АРИСТОКРАТКА

Григорий Иванович шумно вздохнул, вытер подбородок рукавом и начал рассказывать:

— Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.

А в свое время я, конечно, увлекался одной аристократкой. Гулял с ней и в театр водил. В театре-то все и вышло. В театре она и развернула свою идеологию во всем объеме.

А встретился я с ней во дворе дома. На собрании. Гляжу, стоит этакая фря. Чулочки на ней, зуб золоченый.

— Откуда, — говорю, — ты, гражданка? Из какого номера?

— Я, — говорит, — из седьмого.

— Пожалуйста, — говорю, — живите.

И сразу как-то она мне ужасно понравилась. Зачастил я к ней. В седьмой номер. Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как у вас, гражданка, в смысле порчи водопровода и уборной? Действует?

— Да, — отвечает, — действует.

И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только глазами стрижет. И зуб во рте блестит. Походил я к ней месяц — привыкла. Стала подробней отвечать. Дескать, действует водопровод, спасибо вам, Григорий Иванович.

Дальше — больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на улицу, а она велит себя под руку принять. Приму ее под руку и волочусь, что щука. И чего сказать — не знаю, и перед народом совестно.

Ну, а раз она мне и говорит:

— Что вы, говорит, меня все по улицам водите? Аж голова закрутилась. Вы бы, говорит, как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр.

— Можно, — говорю.

И как раз на другой день прислала комячейка билеты в оперу. Один билет я получил, а другой мне Васька-слесарь пожертвовал.

На билеты я не посмотрел, а они разные. Который мой — внизу сидеть, а который Васькин — аж на самой галерке.

Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, я — на Васькин. Сижу на верхотурье и ни хрена не вижу. А ежели нагнуться через барьер, то ее вижу. Хотя плохо. Поскучал я, поскучал, вниз сошел. Гляжу — антракт. А она в антракте ходит.

— Здравствуйте, — говорю.

— Здравствуйте.

Интересно, — говорю, — действует ли тут водопровод?

— Не знаю, — говорит.

И сама в буфет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А на стойке блюдо. На блюде пирожные.

А я этаким гусем, этаким буржуем нерезаным вьюсь вокруг ее и предлагаю:

— Ежели, говорю, вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Я заплачу.

— Мерси, — говорит.

И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрет.

А денег у меня — кот наплакал. Самое большое, что па три пирожных. Она кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меня денег. А денег — с гулькин нос.

Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меня этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах.

Я хожу вокруг нее, что петух, а она хохочет и на комплименты напрашивается.

Я говорю:

— Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.

А она говорит:

— Нет.

И берет третье.

Я говорю:

— Натощак — не много ли? Может вытошнить.

А она:

— Нот, — говорит, — мы привыкшие.

И берег четвертое.

Тут ударила мне кровь в голову.

— Ложи, — говорю, — взад!

А она испужалась. Открыла рот, а во рте зуб блестит.

А мне будто попала вожжа под хвост. Все равно, думаю, теперь с пей не гулять.

— Ложи, — говорю, — к чертовой матери!

Положила она назад. А я говорю хозяину:

— Сколько с нас за скушанные три пирожные?

А хозяин держится индифферентно — ваньку валяет.

— С вас, — говорит, — за скушанные четыре штуки столько-то.

— Как, — говорю, — за четыре?! Когда четвертое в блюде находится.

— Нету, — отвечает, — хотя оно и в блюде находится, но надкус на ем сделан и пальцем смято.

— Как, — говорю, — надкус, помилуйте! Это ваши смешные фантазии.

А хозяин держится индифферентно — перед рожей руками крутит.

Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты.

Одни говорят — надкус сделан, другие — нету.

А я вывернул карманы — всякое, конечно, барахло на пол вывалилось, народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю.

Сосчитал деньги — в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил.

Заплатил. Обращаюсь к даме:

— Докушайте, говорю, гражданка. Заплачено.

А дама не двигается. И конфузится докушивать.

А тут какой-то дядя ввязался.

— Давай, — говорит, — я докушаю.

И докушал, сволочь. За мои-то деньги.

Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой.

А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном:

— Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег — не ездют с дамами.

А я говорю.

— Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение.

Так мы с ней и разошлись.

Не нравятся мне аристократки.

1923