Евгений Герчаков: «Я тонул в Тихом океане»

imageФаина Раневская как-то сказала про себя: «Такие лица на улицах не валяются!». Абсолютно то же самое можно сказать и об актере театра и кино Евгении Герчакове. В свое время его неординарные внешние данные и столь же необычные вокальные, произвели неизгладимое впечатление на членов приемной комиссии Гнесинки, и они тут же вынесли вердикт: «Да это же готовый комик! Принять!» С тех пор Евгений переиграл огромное количество всевозможных ролей, поменял несколько театров, снялся во многих художественных и телевизионных фильмах — и не раз, и не два доказал, что ему подвластны не только комические роли. Но наиболее органично он себя чувствует в жанре мюзикла, долгое время незаслуженно забытого у нас в стране. Многие довольно скептически отнеслись к тому, что на сцене театра под руководством Марка Розовского поставили музыкальный спектакль “Viva, парфюм” по роману Патрика Зюскинда “Парфюмер”. Потом, когда в театре Луны под руководством Сергея Проханова поставили мюзикл «Губы» по Владимиру Набокову. И вот в конце прошлого года театр Луны замахнулся на самого «Уильяма, нашего Шекспира», поставив мюзикл «Лиромания», в котором, как и в предыдущих двух случаях, главную роль исполнил Евгений Герчаков. Так вот самое интересное, что спектакли до сих пор идут с аншлагами, а в зале просто яблоку негде упасть.

— Евгений, вообще, переводить классику на язык мюзиклов – занятие рискованное. Ладно, Зюскинд и Набоков, но вот Шекспир? Что вы думаете по этому поводу?

— Во-первых, риск – дело благородное. Во-вторых, ничего страшного в этом нет — я считаю, что любой эксперимент, если он получился, был сделан не зря. Конечно, это было непростой задачей. Не каждый композитор, который пишет красивую мелодию в попсе, может написать огромное произведение типа мюзикла — Александру Журбину это удалось. И потом, я доверял режиссеру – Сергею Проханову; может быть, чуть-чуть не доверял либреттисту – а это одно и то же лицо. Тут важно было по стихам, по тексту соответствовать, тем более, что существует масса великолепных переводов Шекспира. Но в итоге все как-то сложилось. Вообще, я не боюсь ни негативной, ни позитивной прессы. Кстати, позитивную прессу нужно даже побаиваться, потому что она может сослужить дурную службу. А негатив может, наоборот, помочь, потому что когда что-то очень много ругают, люди хотят посмотреть, что же это такое. Приходят, а все оказывается не так уж плохо, как писали.

— А что вам ближе – комические или трагические роли?

— Был такой период, когда меня считали только комиком, и никто во мне больше ничего не видел, а внутренне меня всегда тянуло на какие-то серьезные, драматические роли. Вообще, перешагнуть через свое амплуа очень сложно психологически. Когда ты – комический персонаж со специфической внешностью, вроде моей, и ты знаешь, что стоит тебе только выйти на цену, что-то сказать, посмотреть, поднять бровь – и все уже смеются. И вдруг сознательно от этого отказаться. Но я никогда не искал легких путей, мне всегда в силу свойств моего характера хотелось чего-то неожиданного. И я выиграл в главном – познал себя. Самое страшное для человека – так и не узнать за всю свою жизнь, кто ты есть на самом деле, это происходит в восьмидесяти процентах случаев. Артист должен дойти до самого, что называется, «до донышка» себя.

— Вы дошли?

— Нет, слава Богу! Но многое в себе я уже знаю. С одной стороны, это меня радует, с другой — огорчает. Мне кажется, что можно было бы где-то быть более лояльным, где-то менее компромиссным. Но я знаю свои хорошие и плохие качества, поэтому могу манипулировать людьми, а значит, могу манипулировать зрительным залом. Потому что все равно, выходя на сцену, ты каждый раз занимаешься обманом. У тебя плохое настроение, тебе может быть не очень хорошо, тебе только что сообщили что-то неприятное, но ты должен идти к зрителям, и ты должен заставить их либо умирать от хохота, либо плакать. Потому что в театре нужно или смеяться, или плакать, в остальных случаях должен быть антракт… Есть одна театральная хохма: после спектакля комик и трагик у себя в уборной снимают грим, в соседнем зале уже начался банкет в их честь, оттуда слышна музыка, а про них уже и забыли. Трагик говорит: «Да, не позвали – забыли!». А комик отвечает: «Хм, не позвали — помнят, суки!» Вот во мне сидит и трагик, и комик одновременно. Это мое — никуда не денешься.

— Актерские штампы – это хорошо или плохо?

— Штампы – это краски. Когда у тебя много штампов или красок – то это прелестно, но таких артистов крайне мало. Когда у актера всего две краски – это его единственные два штампа, и тогда можно сказать, что он малоинтересный и заштампованный человек. И потом у каждого актера есть свой потолок. Я долгие годы переходил из театра в театр, потому что у меня где-то там, на подсознательном уровне, всегда срабатывал инстинкт самосохранения. Казалось бы, зачем? Вот ты уже тут король, ты добился чего-то, зачем тебе уходить? Но в одном театре человек за долгие годы обрастает штампами, как камень, который долго лежит в воде и уже ни для кого не представляет никакого интереса. Поэтому просто необходимо что-то свежее, какая-то новая струя.

— Судя по всему, на театре Луны вы все-таки остановились?

— Да, мне здесь комфортно. Так комфортно мне было, пожалуй, только в Женеве. Вот я играю еще в театре Марка Розовского у Никитских ворот, но он мне абсолютно чужой, и как бы я ни хотел его полюбить, и я даже готов это сделать, но ничего не получается.

— Что вы делали в Женеве?

— Это было в 93-м году, у меня был контракт в Женевском театре, в котором я проработал полгода. Там было хорошо, но дико скучно, просто в силу специфики и темперамента этой страны. Как говорят французы, «Швейцария – это богатенькая деревня».

— А правда, вы случайно узнали, что вам присвоили звание Народного артиста?

— Да, случайно. Хорошо, что я не узнал об этом лет через пять, или посмертно (смеется). В феврале кто-то из знакомых позвонил в театр и сообщил, что уже прошло три месяца после указа Президента о присвоении мне звания Народного артиста РФ. Теперь жду — может, квартиру дадут еще одну (смеется). На самом деле я как-то не испытываю никакой эйфории по этому поводу, то ли потому, что я узнал об этом таким вот образом, то ли я уже стал до такой степени циничным.

— Не страшно становиться циничным?

— Цинизм в хорошем смысле этого слова помогает выживать. Актер, как тот самый жеребенок, которого очень легко может укусить муха или шмель. Ему больно, но он ничего с этим не может поделать – он же не может взять и почесать себя рукой? Я не могу сказать, что меня унижали, но пытались это сделать. Артист – профессия подневольная. Надо себя как-то настроить, придумать какой-то панцирь, чтобы никто не смог тебя обидеть. Но пока достигнешь этого, нужно пройти через такие тернии…

— Евгений, а кто были ваши родители?

— Моих родителей звали Аркадий и Идея Герчаковы. Мама – профессиональная драматическая актриса, папа – морской офицер, капитан первого ранга и одновременно музыкант.

— Вы были послушным ребенком?

— Маленьким я был очень шкодливым. Был даже случай, когда я тонул в Тихом океане. Мы жили тогда в Петропавловске-Камчатском, мне было лет десять. И вот мы с мальчишками додумались зимой кататься на льдинах. Там на берегу бухты была лесопилка, мы брали шесты, отталкивались и плавали. И вот однажды я поскользнулся и упал в воду. Чувство страха или еще чего-то меня спасло — я каким-то чудом выплыл, причем сам! Вышел на берег и начал выжиматься — это я хорошо помню. И в голове у меня была только одна мысль: чтобы об этом не узнали мои родители. А меня случайно увидела соседка и решила проводить домой и как-то подготовить их. И вот стоим мы в коридоре нашей коммунальной квартиры, она постучала, выходит мама, и соседка говорит: «Идея, ты только не волнуйся, твой Женя упал в бухту». А меня при этом не видно: я в темноте. И моя мама – хлоп! – и падает в обморок. Я через нее аккуратно перешагнул, разделся и быстро лег в постель. Потом меня всего растерли спиртом, и, по-моему, я даже его выпил. А на следующий день, как ни в чем не бывало, пошел в школу — даже ни разу не чихнул.

— Наверное, все ваше детство прошло в переездах?

— Да, мы переезжали с флота на флот — начиная с Тихоокеанского и заканчивая Черноморским. В Москву я приехал уже из Севастополя.

— Ну, у мамы Идеи сын мог стать только артистом?

— Она думала именно так и настояла на том, чтобы я ехал поступать в театральный, хотя я тогда очень увлекался футболом и проводил на стадионе целые дни. В связи с этим произошла очень смешная история. Так как моя мама принадлежала еще к старой актерской школе, то готовила меня к поступлению по-своему. Она говорила: «Когда ты зайдешь в аудиторию, пожалуйста, внимательно посмотри и выбери обязательно председателя приемной комиссии, подойди к нему и прямо глаза в глаза пой. И ты увидишь, как все к вам потянутся!». Я это все понял буквально: зашел в аудиторию и выбрал в приемной комиссии самого солидного дядьку, с такими белыми волосами до плеч, стал напротив и прямо вот так глаза в глаза запел басом: «Опустела без тебя земля…» В общем, он решил, что я с ним прощаюсь, и начал тихо уходить под стол. Потом выяснилось, что он какой-то комендант и совершенно случайно там оказался. Все присутствующие просто попадали от смеха и решили, что я готовый комик.

— Евгений, для вас имеет значение, где играть – в сериале или в полнометражном кино?

— Разница есть только в одном – плохой или хороший фильм. Все зависит от художников, от материала, и, конечно же, от артистов. Например, когда великий, на мой взгляд, Павел Луспекаев появлялся даже в эпизоде, уже очень трудно было как-то испортить картину.

Я снимался и продолжаю сниматься в сериалах. Вот недавно снялся в «Бальзаковском возрасте, или все мужики сво…» Но там ничего особенного играть не надо, там надо просто, что называется, органично существовать в кадре.

— А что такое должно быть в сценарии, чтобы вы отказались?

— Очень маленький гонорар (смеется). Сейчас, конечно, гонорары несравнимы с тем, что когда-то получали за один съемочный день Народные артисты Советского Союза, что уж говорить. Только Смоктуновский, Леонов и еще несколько человек могли себе позволить сниматься за 75 рублей в день — тогда это были сумасшедшие деньги. Они должны были стать просто миллионерами, но все прекрасно знают, как они жили.

— Евгений, а у создателей фильма «Мама», в котором вы сыграли вместе с Л. Гурченко, М. Боярским и многими другими выдающимися артистами, никогда не возникало мысли снять продолжение?

— Нет. Но, наверное, это было бы забавно — когда все главные герои уже на пенсии.

— Сколько времени уходило на «бараний» грим?

— Часа два. И тяжело, знаете, было эти рога носить. Я потом долго ходил и проверял, не растут ли настоящие. Вообще, этот фильм стал для меня знаковым, потому что я впервые там запел.

— У вас сейчас выходит диск? Расскажите.

— Диск выходит на фирме «Мелодия» и называется «Вкус любви». Там собрано много разных песен из спектаклей, фильмов, в том числе и из «Мамы», шлягеры западных исполнителей.

— Кого еще вы хотели бы сыграть?

— Очень хочется сыграть что-то очень смешное.

— Евгений, вы — фаталист?

— Ну, вроде бы, да. Вот так посмотрел на себя в зеркало и сказал: «Да, фаталист!»

— А какую роль в жизни играет случай, вообще, у вас такое было?

— Ну, кроме случая, когда я чуть не утонул в океане, был еще один, после которого, хочешь — не хочешь, а в судьбу поверишь. Это произошло, когда я был уже в возрасте, как сейчас говорят, «тинэйджера». Наша команда принимала участие в чемпионате СССР по футболу, который проходил в Мариуполе на Азовском море. Матч мы выиграли и уехали в гостиницу, а наш тренер Анатолий Смирнов и еще пара человек уехали куда-то на нашем автобусе. В пять утра меня разбудили и сообщили, что произошла авария и нужно срочно одеваться и ехать на место происшествия. Приезжаю – вокруг милиция, автобус весь перекореженный лежит поперек дороги, крыши нет. Мое кресло переднее слева — меня укачивало, и я не мог сидеть далеко – все перекручено. Представляете? Вокруг валяются вилки, чеснок, колбаска, нарезанная кружочками. Оказывается, ребятки решили отметить событие, взяли водки, девочек и поехали кататься. Водителя ослепило светом встречных фар, и они перевернулись. Девочки вылетели в боковые стекла и тут же исчезли, как-будто их и не было. Водителя этого долбануло крышей по голове — у него сотрясение мозга. Так как он был военным, его потом судил трибунал, и он даже сидел. А наш тренер был гражданский, он отделался только ссадиной на лице и легким испугом. И когда мы уже все успокоились, то стало понятно, что домой нам ехать не на чем, и чтобы у родителей не было инфарктов, дали такую телеграмму: «Случилась автомобильная авария, все живы, пришлите новый автобус». А тренер мне потом рассказывал, что первым делом после того, как он пришел в себя, проверил на месте ли его значок мастера спорта.

— Скажите, вы как-то повлияли на выбор вашей дочери стать актрисой?

— Никак! Она же из артистической семьи, ее мама – моя первая жена — тоже актриса. Наверное, это сыграло какую-то роль.

— Вот Михаил Боярский, посмотрев свою дочь на съемках у Суриковой, похвалил ее. Скажите, а вам нравится, как работает ваша дочь?

— Боярский – волк, а я – баран, я жестче (смеется). Не во всем нравится. Так как мы работаем в одном театре, я немножко ей что-то подсказываю, но она уже взрослый человек и воспринимает мои советы немного иронично.

— А старший сын, от второго брака, чем занимается?

— Решил стать юристом. Хотя он человек с творческой жилкой – пишет очень хорошие стихи. Вот младший сын Егор точно будет актером. Такой парень потрясающий, своеобразный. Каждую неделю меняется характер — то добрый и нежный, то злой и непримиримый, то капризный и холодный. Ему уже год и семь месяцев. Очень любит слушать, когда я дома что-то напеваю, или учу, или включаю музыку.

— Его мама имеет какое-то отношение к актерской профессии?

— Нет, Оксана работает в рекламе.

— Любимый анекдот есть?

— Есть один совершенно гениальный анекдот про подсознание: «Летел наш советский самолет над Африкой и вдруг взорвался — все погибли, только один член КПСС случайно зацепился подтяжками за лиану и остался жив. Его нашло племя аборигенов. В этот день у них как раз было жертвоприношение, и они подумали, что раз он свалился к ним с неба, значит, его и надо принести в жертву. И вот привязали его к дереву, разожгли костер, поют, танцуют вокруг. Он смотрит на все это и думает: «Ну, все — мне пришел конец!» А внутренний голос ему говорит: «Нет, это еще не конец!» Тут к нему подходит местный колдун и начинает совершать какие-то ритуальные обряды. Он опять думает: «Ну, это уже точно конец!» А внутренний голос говорит: «Нет, это не конец!» Тут подходит вождь племени и начинает щекотать члена КПСС копьем по груди. Он снова думает: «Вот и конец!» А внутренний голос снова: «Нет, не конец! Ты сгруппируйся и ногами вождю в пах!» Тот так и сделал. А внутренний голос говорит: «Вот теперь тебе точно конец!» Так что хорошо подумайте, прежде чем рассчитывать на свое подсознание, как, впрочем, и на подсказку товарища.

— У вас недавно был юбилей?

— 55 лет вроде бы праздновали год назад.

— В каком возрасте вы сейчас себя ощущаете?

— Тридцатник есть, не больше.

— Если бы у вас была возможность что-то изменить в жизни, вы это сделали бы?

— Да, я бы изменил абсолютно все! Я не верю людям, которые говорят: «Я бы прошел этот путь еще раз от начала до конца». Какой смысл — я никак не могу понять? Я бы пошел другим путем, я бы выбрал совершенно другую профессию.

— Какую?

— Я бы стал режиссером.

— Ну, еще не поздно.

— И я так думаю. Ну, я уже был одно время режиссером, у меня был свой театр, параллельно я преподавал в театральном — и у меня все получалось. Сейчас буду открывать свою театральную школу-студию для детей. Вообще, когда ты общаешься с детьми и молодняком, это очень важно и полезно, и очень сильно очищает!