СОЛНЦЕМ ПОЛНЫЕ ГЛАЗА

Утро было удивительным. Я проснулся, когда лишь начало светать, и сел за компьютер, надеясь по утренней прохладе серьезно поработать. И действительно, писалось мне легко. Я, позволяя себе лишь маленькие перерывы, чтобы сделать глоток уже остывшего, но все еще ароматного кофе. И вдруг в гамму звуков просыпающегося села влился скрип колодезной вертушки и звонкий лязг ведра. Я посмотрел в окно и увидел у колодца цветастую кофточку Марийки. Девушка с кем-то громко поздоровалась, отстегнула от цепи ведро и направилась к моей калитке.

Громко хлопнула входная дверь.

— Добренького утречка, писатель! – бросила Марийка с порога свое обычное приветствие.

Я расстроено развел руками и собрался уже сказать, что уборку нужно отменить, но увидел ее глаза, наполненные солнечным светом. Именно так. Потому что в распахнутые окна ворвались лучи всплывшего над подлеском солнца, и, отражаясь от стекол висевших на стенах многочисленных картин и фотографий, создавали переплетением лучей почти мистическую фантазию. Это был праздник света, в котором участвовала и Марийка. Ее широко распахнутые глаза, устремленные на меня, ждали ответа на приветствие. И от малейшего движения головы девушки блики отраженного света, бегающие по ее лицу, врывались в зрачки глаз и возвращались из их глубины цветом нежной лазури.

Я восхищено произнес: — Подожди, подожди! Оставайся на месте!

Марийка подняла недоуменно брови и растеряно улыбнулася

— Доброе утро, Андрей Игоревич, — еще раз поздоровалась она, уже негромко, решив, видимо, что сделала что-то не так и поэтому лучше соблюдать дистанцию.

— Как красиво! – выдохнул я.

– Красиво, — облегченно вздохнула она, заткнула за пояс подол юбки и принялась мыть пол, выставляя длинные ноги с начинающейся чуть выше колен незагорелой нежно-белой кожей.

Я стучал по клавиатуре и исподтишка наблюдал за ней. В ее движениях было что-то кошачье пластичное. Она чувствовала мой взгляд и иногда оглядывалась на меня, убирала тыльной стороной ладони падающую на лоб прядь волос и улыбалась тепло и доверчиво.

Мне было хорошо. Такое состояние испытываю, когда меня вдруг наполняет поразительно светлое ощущение жизни. Оно словно занавесом отгораживает неурядицы, проблемы, заботы, в теле появляется необычная легкость, и я чувствую и воспринимаю только то, что происходит со мною лишь в эти мгновения.

В это молдавское село я приезжаю обычно в конце лета на месяц-полтора, чтобы оторваться от бесконечных столичных фуршетов, тусовок и посиделок с друзьями. Проведенные здесь дни, обрамленные тишиной и свежестью сельской природы, бывают для меня особенно плодотворными. Живу в еще добротном доме, оставленном мне в наследство моей почившей тетей. В нем я почти ничего не менял: ни сравнительно небогатую домашнюю утварь сельской учительницы, ни многочисленное убранство стен – в основном пейзажные картины, бывшие тетиной особой слабостью. А Марийка живет по соседству со своей мамой — теткой Верой, женщиной доброй, но фанатически и эгоистично любящей свою дочь.

Вечером я пришел в сельский клуб и поднялся на сцену. Зал мне долго аплодировал. А аплодировать было собственно не за что: на моем счету всего три небольших сборника, причем, ни один из них особенно жалован критикой не был.

Эту встречу организовал директор местной школы. В центре села даже вывесено объявление, возвещавшее о возможности послушать известного писателя из столицы. Но мое основное занятие – журналистика, а членство в союзе писателей – пока лишь намерение с моей стороны. Поэтому, когда прочел объявление, сказал директору школы, что мне называться писателем, тем более известны, просто негоже. А он достал с полки одну из моих книг, потряс ею перед моим носом и директорским тоном спросил:

— Скажи мне, что это? – ткнул он пальцем в книгу и, не дожидаясь ответа, изрек: – Это книга. И на обложке твое имя. Я глаза имею, и читать умею. Такое кое-кто не напишет. Так что имеешь полное право называться писателем.

Директор почти в два раза старше меня, но душою и поступками еще молод, и между нами уже давно сложились приятельские отношения.

После встречи в клубе мы зашли с ним в единственное в селе питейное заведение – корчму с романтическим названием «Три ореха». Засиделись здесь далеко за полночь. Директор долго рассуждал о проблемах сельской школы – это его вечная и болезненная тема. Потом к нам присоединился хозяин корчмы мош Георгий. У него красивое мужественное лицо. Когда я смотрю на это лицо, мне кажется, что оно скопировано с портретов молдавских гайдуков. Седые, ниспадающие до плеч волосы подчеркивают густой загар кожи, а широкие брови, прячущие глаза в глубоких глазницах, удивительно подвижны и играют важную роль в обозначении его настроений. Он часто выходил из-за стола, чтобы пополнить графин своим добротным вином, которое мы закусывали по местной традиции жареными и чуть подсоленными орехами и овечьей брынзой. Сидя с нами, Георгий несколько раз поворачивался вместе со стулом к бару, за стойкой которого стоял молодой крепкий парень, его сын, очень похожий на отца, и всякий раз спрашивал:

— Правда, мой стервец хорош? – и опять разворачивался к нам, стрелял в нас строгим взглядом из-под сдвинутых к переносице бровей, молчаливо требуя подтверждения своей оценки сына.

— Хорош, — соглашался директор.

— Хорош, — соглашался я.

А Григорий уже через плечо кричал сыну:

— Ион, а ну-ка поставь еще разок нашу!

Сын менял в магнитофоне кассету, и зал, уже в который раз за этот вечер, вздрагивал от зажигательной мелодией молдавского «жока».

Когда я возвращался домой, увидел сидевшую на скамейке скверика Марийку.

— Ждала тебя, — призналась она.

— Мы сидели там долго, — не то спросил, не то объяснил я.

— Ничего, я бы ждала еще.

Мы шли по безлюдной улице, а следом за нами плыл по вершинам тополей огромный диск луны.

— Видишь, — сказал я, — луна следует за нами, чтобы освещать нам дорогу.

— Нет, луна – женщина, и ей просто любопытно узнать, куда бредут и о чем говорят эти два человечка.

— И о чем они говорят?

— Девушка говорит мужчине, что он принц из ее сказки, и ей приятно идти рядом с ним.

Я подумал, что пора, наконец, развенчать этого принца. Скажу ей все, что знаю о себе в самом худшем варианте. Но не сказал. Романтический фавор Марийки выбивал у меня из-под ног мою обычную манеру, защищаться, которая стала итогом общения со столичным бомондом. Там у нас больше привыкли к насмешничеству, жестокому, а иногда и запредельному. До сих пор не знаю, что это рождает – черствость или развивает способность словесного фехтования. И здесь, с Марийкой, я тоже всякий раз был готов использовать форму такой самообороны, но встречался с ее глазами, в которых не было ни искорки лукавства, и сдавался. Потом, правда, посмеивался над собою, но от этой ее невинной лести всегда оставалась в душе приятная теплота.

Мы подошли к калитке Марийкиного дома, и из темноты разлапистой ивы вышла ее мама. Девушка чмокнула меня в щеку и побежала в дом, а тетка Клава кричала ей вслед:

— Бесстыжая! Петухи скоро кричать начнут, а ты невесть, где шастаешь! – А потом уже мне: – А у тебя, Андрей, бога в голове нет. Учти, тронешь мою девку – кипятком обварю.

Я проснулся от звона посуды на кухне. Значит, пришла Марийка и наводит в доме порядок. Услышал ее шаги, приближающиеся к моей комнате, и притворился спящим.

— Добренького утречка, писатель, — начала она с порога, подошла к моему дивану, бухнулась на колени и продолжила: — Не обманывай, ты не спишь. Ну-ка быстренько посмотри, как я заплела сегодня волосы.

От нее пахнет ее любимым одеколоном «ландыш». Я посмеивался над ней за страсть к этому мужскому парфюмерному атрибуту, но даже сквозь его резкий аромат всегда чувствовался нежно-терпкий запах девичьего тела.

— Почему ты меня боишься? – спрашивает она и тормоша меня за плечо. – Ведь, правда, я тебе тоже нравлюсь? Слышишь? Возьми меня с собой в город.

Я приподнимаю голову и вижу совсем близко ее лицо: чуть прищуренные глаза с плавающей голубизной и приоткрытые наполненные сочной алостью губы. Очень красивое лицо.

Глажу ее волосы, туго стянутые двумя косичками, и удивляюсь тому, что я, в общем-то, небезгрешный по женскому вопросу, веду себя с ней столь целомудренно. Но я знаю, что это происходит не из-за предупреждений и угроз ее матери. Дело в другом: мне самому приятно видеть себя в столь благородном свете. Я уже давно пришел к выводу, что наше благородство — тоже своеобразная корысть, и поэтому предпринимаю попытку доказать самому себе, что это не так.

— Ты меня выдумываешь, — говорю ей. — Я злой, распущенный и вдвое старше тебя. Я уже сделал несчастными двух женщин…

— Не наговаривай на себя, — она опять тормошит мое плечо. — Это не ты, это они сделали тебя несчастным. Но со мною тебе будет хорошо. Ты ведь сам это знаешь…

Действительно я знал. Знал ее мягкость и умение сделать паузу там, где большинство из нас сразу вспыхивает и уже слышит только себя. Она легко улавливала нюансы настроения окружающих ее люде. Но все это не было приспособлением к обстоятельствам. В этой еще девчонке было достоинство взрослой женщины. Такими качествами ее наделила природа, потому что в ее возрасте и положении этому нельзя, да и негде было научиться.

Я встал с дивана. Марийка вскочила с колен и прижалась ко мне. Я приподнял ее, и она утонула в моем объятии. Я чувствовал ее всю — трепещущую, горячую, но понял, что теряю контроль над собой, и разомкнул руки. И тут послышался треск сухих досок. Это в щель забора протискивалась тетка Клава.

Когда она появилась в распахнутом окне спальни, Марийка уже гремела ведром в большой комнате. Поняв, что дочка занимается своим обычным делом – уборкой, мать успокоилась и уже примирительно предложила:

— Приходи, Андрей, на обед. Угощу варениками с абрикосами и медом, – и, отпрянув от окна, вдруг закричала: — Кыш, Горбачев! Смотри, опять этот басурман привел свой гарем в цветник.
Горбачевым звали ее петуха. Имя такое ему дали за привычку дергать головой и темное пятно на гребешке.

Петух был драчлив и надоедлив. Меня он совсем не боялся. Распускал крылья, бросался ко мне и, подпрыгивая, норовил клюнуть, где повыше. Я пинал его ногами, но всякий раз под напором его свирепости вынужден был отступать. Не трогал он только Марийку, и она, смеясь, говорила: «Горбачев чувствует в тебе конкурента».

В обед в тенистой беседке соседской усадьбы меня угощали варениками с абрикосами. Это вкусное блюдо было своеобразным символом нашего с Марийкиной мамой примирения. Хозяйка подкладывала мне в тарелку очередную добавку вареников и щедро поливала их медом.

— Ешь, ешь. В городе тебе такое не подадут, — приговаривала она, а Марийка вытирала пальцами с моего подбородка мед и демонстративно облизывала их, дразня мать.

— Ну, вырастила дочь! Никакого стыда, — не зло ворчала тетка Клава. – А ты чего сидишь, как телок, и позволяешь девке вытворять с собою такое? – уже воспитывала она меня.

Домой я возвращался через дырку в заборе. И только выпрямился, увидел перед собой своего врага – петуха. Он вел за собой стадо подопечных куриц, и собрался, было опять напасть на меня. Распустил крылья, приготовившись к прыжку, но вдруг передумал и быстро заковылял под тень ивы, прикрывавшей от полуденного зноя колодец.

Это действительно был день примирения.

Ночью мне снились Марийка и моя городская подруга Татьяна. Снилось, будто Марийка рассказывала мне что-то смешное, а я любовался тем, как она хохочет, подпрыгивая от смеха, и вместе с ней прыгают ее косички. Потом пришла Татьяна, холодно взглянула на девушку и стала меня упрекать, что вот она мне звонит, а я опять не поднимаю трубку, и что я никак не займусь ремонтом мятого крыла ее «опеля». И действительно, ее многократно битая машина была моей головной болью.

Еще через два дня я уезжал в город. Утречком вывел со двора машину и пошел в дом за сумкой. Когда вернулся, увидел у соседской калитки Марийку в наброшенном на плечи платке. Ночью прошел дождь, и в эту рань было сыро и зыбко. Точно также было у меня на душе.

Машина прыгала по ухабам сельской улицы, а в зеркале заднего вида прыгала, все, уменьшаясь, фигурка девушки с наброшенным на плечи платком и со скрещенными на груди руками. На губах я еще долго чувствовал поцелуй ее теплых сонных губ и слышал слова: «Приезжай поскорей. Я буду ждать тебя. Слышишь, писатель?»

Я выехал на автостраду и включил приемник. Диктор бодрым голосом сообщал о том, что в какой-то южноафриканской стране завтра пройдет повторный, решающий тур выборов президента, и что в городах этого государства уже второй день происходят жестокие столкновения демонстрантов и есть много жертв.

Странно устроена наша жизнь, думал я. Где-то далеко, люди из-за политических пристрастий с озлоблением уничтожают друг друга, а меня почему-то это совершенно не волнует. Мне бы разобраться в себе и понять, почему я не решаюсь забрать с собою в город девчонку, оставшуюся у калитки со скрещенными на груди руками. И еще я стал вспоминать, что же такое любят петухи, чем можно было бы расположить к себе Марийкиного Горбачева.