Сабля капитана Егорова

По воспоминаниям участников Освободительной русско-турецкой войны /1877-1878/, опубликованным в Софии в 1929г.

Да, этот морозный декабрьский денек, на который хмуро смотрели неприступные турецкие редуты Плевны, принес неожиданную радость — наконец-то мы встретились со Стёпой!
Степка, Степан Егоров был моим самым верным и милым другом в военном Его Величества артиллерийском училище в Петербурге. Отчаянный смельчак и неутомимый балагур, любимец нашей роты. И непревзойденный мастер сабельных поединков. „Меня судьба-индейка оберегает, — шутил Стёпа, — потому что я безумно влюблен в… мою саблю!” Нам вместе присвоили первые офицерские чины, мы вместе оказались и в Задунайском Скобелевом отряде на войне с турками, он упорно осаждал Плевну. И хотя наши артиллерийские бригады, расположенные недалеко от штабного поселка Учин дол, были почти соседями, нам со Степой никак не удавалось посидеть вместе, вспомнить золотые годы молодые…
— Друг ты мой любезный, сколько лет, сколько зим! Как я рад, что ты погостишь у меня. — Я пригласил его после крепкого объятия.
А Стёпа еще раз меня обнял и вздохнул невесело:
— Не смогу, голубчик, не смогу. Я передал донесение вашему командиру и галопом обратно к своим, нас переводят на новые позиции. Мы с тобой еще обязательно увидимся, дорогой, вот только турка прогоним.
— Вечер-то сумрачный, Стёпа, а посмотри-ка на мрачное небо — к непогоде оно, кажется. Оставайся, милок, переночевать у меня, поговорим, споем наши, кадетские…
Не смог я его уговорить, ведь испугать чем-либо Степана Егорова было невозможно. Мы расстались. А встретились уже после того, как армия Османа — паши успела прорвать осадное кольцо вокруг Плевны, однако не успела избежать поражения, а мы, перевалив белоснежные скалы Балканских вершин, стали наступать на пятки убегающего врага. И рассказывали, улыбаясь друг другу, казаки, как государь-император вернул саблю плененному турецкому маршалу, а говорили еще, что по ночам, окутавшись гороховым дымом и едкой гарью пожарищ, снятся им синева Мраморного моря и алллахоугодные иглы стамбульских мечетей…
Был необычно тихий, звездный вечер, в палатке походного лагеря, недалеко от Карнобата, Стёпа рассказал о случившемся с ним тогда, в окрестностях хутора Учин дол.
— После того, как мы с тобой расстались, и я поскакал к своим, меня неожиданно настигла жуткая снежная буря /помнишь, ты пре-дупреждал!/ невиданной, яростной силы. Вьюга завыла голодной волчьей стаей, вздымая плотные клубья к почерневшему небу, мгновенно замела дорогу и все дорожки в пустынном белом поле. Я отчаянно плутал по нему, время шло к полуночи и чую, лошадь вот-вот рухнет подо мной. Вдруг слышу: недалеко от меня разговаривают на турецком языке. Это, видимо, были турецкие посты на передовой линии: “Гель бурда! Иди сюда!”,- закричали, увидев меня. Если не подойду к ним — спета моя песенка, изрешетят немедленно своими винчестерами. И что мне приходит в голову? Метель чуть было утихла и, повязав на левой руке белый платок, я уверено зашагал к турецкой заставе.
-Парламентер! Парламентер!- закричал я, заглушая леденящий страх в горле.
Меня схватили, отобрали саблю. Турецкому офицеру, к которому меня привели, я заявил
/знаю французский, а он, вероятно, тоже владел им/, что пришел с важной миссией лично к маршалу Осман-паше.
Мой турецкий “коллега” не спешил с ответом, однако рано утром следующего дня мне завязали глаза, и ординарцы Осман-паши повели меня в его штаб.
— Ваше Высокопревосходительство господин маршал, — говорю мужчине с коротенькой белой бородой и благородной осанкой, а на его усталом смуглом лице мелькнули тонкая улыбка и нескрываемое любопытство в остром взгляде, — у нашего лейб-гвардейского Волынского полка — мы занимаем позиции у вашего редута Исса ага — завтра полковой праздник. От имени командира полка и господ офицеров меня прислали к Вам с просьбой: прикажите Вашим частям не беспокоить нас своими орудиями, дать возможность отметить воинское торжество.
Интересно, какие мысли были в голове турецкого маршала, когда он видел перед собой русского офицера с такой странной, мягко говоря, просьбой? Вероятно, он все-таки оценил красоту мужского бесстрашия, верность воинской традиции? А может быть, ему пришлась по душе возможность поступить, как благородный рыцарь, уважающий достойного противника на поле боя? И вряд ли он мог предположить, что скоро, совсем скоро наш государь-император своим рыцарским жестом вернет ему плененную маршальскую саблю.
Что на самом деле роилось под красной феской Османа-паши, я не знаю, однако он дал слово, что в день полкового праздника турецкая артиллерия нас оставит в покое. А я, набравшись смелости и нахальства, продолжаю:
— Будьте добры, Ваше Высокопревосходительство, дайте мне Ваше письменное согласие, я его передам нашему полковому командиру.
Улыбнулся, махнул рукой, выполнил и эту мою просьбу.
А затем “парламентеру” снова крепко завязали глаза, вернули коня и саблю и отвели за линию фронта.
Однако мои злоключения на этом не закончились, друг мой дорогой…
Покрытая глубоким снегом холмистая местность, в которой я оказался, была совершенно не знакомой для меня. Огромные ледяные бугры, глубокие траншеи и ямы не давали возможности ездить верхом на коне, я слез с него, однако на каждом шагу снежные заносы были готовы притянуть меня в свои коварные объятия. Шел я недолго и вдруг с криком провалился в огромную яму, засыпанную снегом, роняя из рук повода коня. Острая боль пронзила мою левую ногу, пытаюсь выползти наверх, к лошади — не могу! “Помогите! Помогите!” — застонал я, надеясь на спасение.
Стоны мои постепенно стихли, милый мой конь ржал не умолкая, но и его силы иссякли. Ласковое тепло откуда-то стало проникать под мою закостеневшую шинель, и я начал потихоньку блаженно засыпать. И вдруг слышу сквозь сон:
— Братушка, братушка, где ты? Ну, где же ты, милый мой человек?
Болгарин, вытащивший меня из глубокой ямы, оказался жителем Плевны. Мужчина крупного роста с большими черными усами и добрыми глазами под капюшоном толстой шерстяной накидки.
— Гешов я, Божил Гешов, господин офицер. Этой ночью я бросил феску и, тайком от турецких постов, успел сбежать из Плевны. И как хорошо, что Господь Бог встретил меня с тобой!
Странно, однако радовался Божил нашей встрече в замерзшей белой тиши больше меня, погибающего. Помог он мне сесть в седло, закутал в свою теплую накидку, взял повод в свои руки и, оглядываясь по сторонам, спросил:
— Господин офицер, ты сможешь меня отвести к вашему генералу Скобелеву? У меня для него очень важное сообщение, прошу, братушка, отведи…
Дорогу к нашему штабу в Учин доле Божил нашел легко и быстро. Расставаясь со мной он виновато отвел глаза и прошептал мне на ухо:
— Я скажу вашему генералу Скобелеву, когда Сулейман-паша собирается бежать из Плевны — узнал из очень надежного места. А ты не обижайся, братушка, что тебе об этом не поведал, так может быть правильнее, а?
Возвращаюсь я в свою артиллерийскую бригаду и, сильно хромая, иду докладывать командиру о моей “миссии” к туркам, передаю ему также письмо от Османа-паши. Конечно, никакого праздника у нашего полка не было. И рассказываю о Божиле из Плевны, о важной новости, которую он, рискуя жизнью, принес генералу Скобелеву.
— Капитан Егоров, за самовольные внештатные действия — три дня строгого домашнего ареста! — отчеканил командир. — А за проявленное самообладание и обеспечение ценных сведений о намерениях противника, представляю вас к первому боевому отличию: темляк для вашей сабли с лентой ордена “Святой Анны”!
Только после того, как Степа закончил свой рассказ, я заметил, что рукоятку его сабли украшает прекрасный темляк — это та самая широкая петля, которая надевается на кисть руки, наносящая сабельный удар. Этот, Степин, был с лентой ордена “Святой Анны” и с большими золотистыми кистями! Если по-честному, я ему сильно позавидовал — немногие из нас, офицеров в полку, были удостоены права и чести носить такую саблю.
А где-то в конце нашей изнурительной войны на Балканах мы провожали моего незабвенного друга до могилки из черной болгарской земли, и на грудь капитана Егорова я положил его саблю, любимую.
Сине-белая лента “Святой Анны”, может быть, согрела холодные руки Стёпки…