ДОМИНИРУЮЩИЙ САМЕЦ

Шеф, заглянувший с утра ко мне в кабинет, выглядел слегка озабоченным.

— Слушай, Сергей Петрович, берем тут на работу одного… гм… хакера. Профессионально он для нас — то, что надо. Но есть одна закавыка…

Оказалось, юноша заявился на интервью в бандане и с “дебильником”, то бишь, плеером в ушах. Про серьгу в ноздре уж не говорю, на общем фоне это сущая мелочь, но были еще, представьте, ролики. За ролики он, правда, сразу извинился, объяснил, что привык так передвигаться по городу.

— Парень дает понять: раз я вам нужен, придется, господа, принять меня таким, какой есть, — продолжил шеф. — Надо бы его как-то сразу обломать: улавливаешь, какой это пример для остальных? Только гляди, не спугни…
Ну что я мог ответить? Что попробую…

Эх, юность, юность… Время искренних порывов и одновременно почему-то — неуклюжих, нелепых поступков. Помню одного парнишку из соседней коммуналки, студента, который ни с того ни с сего водрузил на своей двери вывеску — “Доминирующий самец”. Не иначе как захотелось разделить с остальным человечеством радость от обнаружения в себе вторичных половых признаков.

Порфирьич, сосед из угловой комнаты, уж совестил-совестил юнца по-свойски, а потом взял да и подал в суд. К нему, дескать, к Порфирьичу, медсестры ходят с уколами, что они подумают? Ведь если этот — доминирующий, то он, бывший фронтовой разведчик, — тогда какой? А поскольку барышень в их скромном обиталище не числилось, тут мог усматриваться и вовсе сомнительный подтекст…

И что вы думаете? Пусть “именем Российской Федерации”, но заставил-таки дед отказаться юного самозванца от незаслуженного титула. А объявить себя просто заурядной особью мужеского пола тому показалось не столь уж интересным.

Подержал он куцую вывеску еще недолго из самолюбия, да и выбросил…

Размышляя о деликатном задании шефа, решил я полистать свои давнишние конспекты по работе с персоналом: даром, что ли, с нас по семь потов сгоняли тогда на тренингах? Потянулся на антресоль, дернул какую-то тетрадку, а оттуда как посыплется, как повалится… Старые учебники, кассеты еще катушечные, даже хоккейная шайба, что гонял еще в дворовой коробочке, и вдруг средь всего — журнальчик вроде “Плейбоя”. Ах, Тимоха, думаю, стервец, на что карманные денежки отцовские спускает! Закинул я журнал обратно, а он опять мне по лысине, да еще кучу пыли на голову натрусил…

Взял я тогда эту похабщину брезгливо двумя пальцами и понес к мусоропроводу. И вдруг будто что-то шевельнулось внутри: гляжу — силуэт на обложке пусть смутно, но очень знакомый. И год-то — 1971-й! Ба, соображаю, так это же…
И тут, что называется, нахлынули воспоминания… Первый “огнетушитель”, распитый в подъезде “из горлá”, тот же маг катушечный… Опять-таки первые в жизни фасонистые клеша да еще с офицерским ремнем, на который копил со школьных завтраков… Ну и все такое. Ага, думаю, вроде наклевывается идея, как выполнить просьбу шефа.

… На встречу со мной новоявленный “самец” явился без опоздания, тик-в-тик. К моему разочарованию, на сей раз парень решил отказаться от всех своих дурацких фенечек и, мало того, предстал во вполне цивильном костюме и даже при галстуке. Но отыгрывать назад было уже поздно…

Как можно дружелюбнее улыбаясь, я устремился навстречу гостю.

— Серега, — представился я, завладев его ладонью. — Можно просто Серый. И давай сразу на “ты”, о’кей?

Он довольно вяло кивнул.

— Ты извини, что я без галстука, — добавил я, перекладывая свою любимую клюшку, перемотанную изолентой, в другую руку. — Так уж я привык передвигаться по городу…

Старенькие гаги слегка жали мне в подъеме, но в целом были еще ничего.

Мы несколько церемонно присели за низенький кофейный столик и с полминуты помолчали.

— Не против, если я посмолю малость? — не дожидаясь ответа, я достал початую пачку “Примы”, одним щелчком извлек оттуда сигарету и закурил, выпуская дым крупными кольцами. Кабинет быстро наполнился ароматами тамбура пригородной электрички.

— Выпьешь чего-нибудь? Есть “Солнцедар” и “Бiле мiцне”. Нет? (Судя по выражению его лица гостю впору было поднести нашатырь.) А я пригублю “биомицинчику”…

Разговевшись портвешком моей молодости, я врубил на полную свой допотопный “Грюндиг” и тот довольно бодренько загундосил: “В бе-елом платье с пояско-ом…”

Под этот аккомпанемент парень показал мне свое портфолио, а я ему — песенник, который вел еще в пионерлагере, свои детские коллекции марок и засушенных жуков, а следом — и дембильский альбом. Патлатый парик а-ля Мик Джагер образца начала 70-х то и дело съезжал мне на левое ухо, но в остальном все, кажется, было вполне пристойно.

Потом мы вместе подпевали голосистому спутнику моей юности с экзотическим именем Кола Бельды. Точнее, гость по моей просьбе пытался подтягивать вслед за певцом, а я подыгрывал им обоим на электрогитаре, некогда соструганной мной из столешницы.

Под конец мы совсем скорешились.

— Фирма, чувак, у нас неплохая, — стараясь перекричать ненецкого соловья, втолковывал я своему новому приятелю, которого, насколько я помню, звали Федором. — Люди все творческие, с мозгами, не без заскоков, конечно, но ведь к этому надо относиться с пониманием, врубаешься? Врубаешься или нет, я тебя спрашиваю?

Конечно, Федор врубался. Я вот только не запомнил: слегка вытаращенные глаза у парня были и до нашего знакомства или это произошло, так сказать, уже в процессе.

Провожая гостя, я не преминул с гордостью продемонстрировать ему и наш тренажерный зал, и буфет, и прочие достопримечательности. Похоже, Федору было немного неловко перед остальными сотрудниками: что поделаешь, давненько не доводилось взбираться мне по ступенькам на коньках, отчего я просто не мог не опереться на плечо моего юного друга. Да и полторы бутылки крепленого, каюсь, давали о себе знать…

Что случилось потом, я, по правде, так и не понял. Мне сообщили, что Федя канул, как в Лету, не забрав даже своих документов. Шеф, естественно, свалил все на меня и срезал премию. Но я, признаться, ни о чем не жалею.

Изредка промозглыми осенними вечерами, поцеживая остатки “Солнцедара”, накапанного в коньячную рюмашку, я мну в зубах незажженную “Приму” и искренне, не понарошку грущу. А грущу я по тому отрезку своей жизни, когда и мне, пусть неуклюже, пусть даже нелепо, но еще хотелось что-то заявлять этому миру…