Корзина со сверчками. Поэт, похожий на дипломата.

image Красин Химирски… Уже имя этого болгарского поэта, которое по-русски звучит как фамилия, говорит о его связи с Россией. Да, его назвали в честь того самого большевика, как будто похожего на интеллигента, о котором Василий Аксенов написал целую книгу «Любовь к электричеству».

Красин Химирски электричество любит значительно меньше естественных источников света. А вот его интеллигентность не вызывает никаких сомнений. И дело не в образованности и деликатности – он, как истинный интеллигент, не может жить только собственными интересами, думать только о своей пользе. Наверно, поэтому и пишет стихи, которые сейчас, как известно, не приносят ни славы, ни денег.

Кроме стихов, Красину есть, что делать в жизни. Он –доктор филологических наук (занимался американской литературой) и к тому же дипломат: был культурным атташе Болгарии в Индонезии, США и России, работал в международной миссии в Боснии и Герцеговине. И отовсюду привозил новые стихи. Наверно, большую их часть можно отнести к разряду философской лирики.

Дипломат, пишущий философскую лирику… Если бы это был вопрос из кроссворда, любой, не задумываясь, ответил бы: Тютчев! Однако, на мой взгляд, Химирски больше похож на другого нашего поэта-философа, не имевшего никакого отношения к дипломатии, — на Николая Заболоцкого. Красин –тоже пантеист, Бог для него растворен в природе, а урбанистический пейзаж, попадая в его стихи, мгновенно становится сюрреалистическим. И, как Заболоцкий внешне не был похож на поэта-скорее на бухгалтера, так Химирски — скорее на дипломата.

…В 1982 году Союзы писателей СССР и Болгарии договорились о культурном обмене. И меня на три месяца обменяли на одного молодого болгарского поэта — с тем, чтобы, изучив язык, я начал переводить поэзию братской страны. Скажу сразу: из этой благородной затеи мало что получилось. Но зато я оказался в первой своей «загранке», да еще и совершенно один. сам по себе.

Правда, «по себе» мне стало далеко не сразу. Поселили меня в общежитии на краю Софии, где моими соседями оказались, в основном, иссиня-черные нигерийцы. Общение с ними не способствовало ни изучению болгарского языка, ни знакомству с болгарской литературой. Я уже начал задумываться: а зачем, собственно, сюда приехал?

И вот однажды в разбитую дверь моей общежитской комнаты постучали. На пороге стоял красивый смуглый человек с лучистыми черными глазами. В руках он держал огромный пакет с виноградом.
Это и был Красин.

С его появлением вся моя софийская жизнь преобразилась, выяснилось, что в этом городе живет очень много симпатичных людей, с которыми есть о чем поговорить — причем по-русски. И первым из них был сам Красин.

Но все-таки болгарский я начал учить и вскоре самостоятельно смог понять, что некоторые из этих людей — поэты, и не только потому, что пишут в рифму. Кое-что я даже перевел, в том числе несколько стихотворений Химирски.

К сожалению, переводчиком я оказался ленивым. И хотя нашей дружбе с Красиным сейчас уже больше двадцати лет, к этим нескольким переводам добавилось совсем немного. Так что есть и моя вина в том, что первая книга Химирского на русском языке выходит только сегодня, и что она далеко не полно представляет его творчество.

Сейчас, наверно, не время толстых поэтических томов. Для долгого внимательного чтения стихов в нашей жизни явно не хватает размеренности и спокойствия.

…Современную болгарскую поэзию на русский переводят крайне мало. А между тем связь наших языков и исторических судеб столь тесна, что «упустив» болгарскую поэзию, мы рискуем не услышать в самих себе какую-то важную и пронзительную мелодию. А поэзия, как известно, это – прежде всего, звук.

Очень хочется верить, что стихи Красина Химирски найдут своего читателя в России.

КОРЗИНА СО СВЕРЧКАМИ

Когда мне предстоит далекий путь, —
беру с собой корзину со сверчками.

И где-то на глухих меридианах
на волю выпускаю их.

Их песенка надламывает льды
и пробуждает семена в земле.

И возрождает к жизни пепелища,
обугленные атомным огнем.

В древесных дуплах темной чащи,
как гимны буре, — голоса сверчков.

Корзина со сверчками опустеет, —
и звуки слышатся по всей вселенной.

Но одного сверчка я оставляю,
и он стрекочет где-то рядом с сердцем.

И песенка его меня тревожит:
«Пора домой! — поет, — Пора домой!»

СТЕНА

Людские волны расплескались
по Невскому проспекту.
И я пляшу
под чью-то сумасшедшую гармошку.
И вихрем взметены
земля,
прохожие
и небо.

Я с ног валюсь, опорою — стена:
вот-вот
все рухнет.
Надпись обжигает:
«При артобстреле эта сторона
проспекта наиболее опасна…»
На мраморной плите — столбцы имен. И терпкий аромат цветов.

И возвращаюсь я к непережитым,
к далеким от меня годам блокады.
Слепит не солнце — взрывы; утоляет голод
не манной, а шрапнелью этот город.
И каждой клеткой —
на прицеле я.

И бомбы, уготованные Ленинграду,
Вьетнаму,
и Белграду,
и Багдаду
агрессорами прежними и новыми, —
нависли надо мной.
Меня взрывают злобой,
лицемерьем,
предательством.

Но раненное сердце,
взорвавшись,
расширяется во мне,
чтоб выносить в живой броне своей
мой мир
и все грядущие миры.