Луна и после…

image“…За окном уже целую вечность настойчиво, не уставая лить слезы по лету, моросит дождь, днем — не пропуская косые солнечные лучи через мутную призму неба, а ночью — постукивая по стеклу в притихшем доме, не давая уснуть, несмотря на монотонную осеннюю колыбельную. Луны не видно, но я всем телом ощущаю присутствие ее античного лика с загадочной улыбкой за облачной вуалью. А раз она тут, рядом, то после…” — успокоив себя этими мудрыми мыслями, я медленно погружаюсь в сон…

Мишель тогда была, пожалуй, в самом очаровательно-удобном для всех и, полагаю, для нее самой возрасте, — лет четырех, когда уже позади взаимная ежеминутная материнско-младенческая, “животная” потребность друг в друге; когда закончился изматывающий, но неповторимо прекрасный по своей первозданной сущности и важности этап дисциплинированной жизни по трехчасовому расписанию; когда часть тебя — твое создание — начинает делать первые, но отнюдь не робкие шаги в осознании себя отдельным существом: в отношении своей свободы — “Я сама!” и в определении вкусов, в первую очередь, в еде — “Не хочу кашу, она кислая!”/ все, что не сладкое/ и, чисто по-женски, в одежде: — “Хочу это, оно красивое, красное!”. Физически она сделала первый шаг к свободе гораздо раньше, начав ходить в девять месяцев и не так, как другие дети, переваливаясь, с трудом перенося тельце с ножки на ножку, а на пальцах, как балерина, делая при этом ручки крыльями и устремляясь вперед, как в полет: Икарчик… Выражалась — когда уже перешла от звуков и слогов к вполне понимаемым взрослыми словам — очень образно, щедро рассыпая метафоры: “Блинчики легли спать” / по поводу любимых ею фаршированных блинчиков, уложенных рядами на сковороде/, “Пупа /обращаясь ко мне/, я так тебя люблю — до Парижа!” /то есть — дальше некуда, до бесконечности/, а потом пришло и это: “Будет Луна, будут звездочки…” Имелось в виду “завтра”, после того, как она выспится…

***

Мы заждались: основные участники намечавшегося шоу-застолья, какие-то “крутые” из “новых”, задерживались. Если честно — я толком не знала — кто, да и не стремилась к тому: настроение было обычное, то есть паршивое, причем, приправленное для большей остроты внешне вполне интеллигентной, с годами ставшей традиционной, перебранкой с дражайшим, милейшим супружнейшим, пардон, супругом. Мое вечное недовольство по поводу и без оного раздражало мужа, меня же уже давно выводило из себя не его постоянное отсутствие, а редкое присутствие, нарушавшее монотонность моей затворнической жизни, такой несбыточно-мечтанной, когда изо дня в день ходишь отбывать трудовую повинность, и такой пугающе опустевшей, когда позади уже период белки в колесе с бейби в коляске, когда прочно завязли в болоте быта старые приятели, а друзей, оказывается, так немного — один!

/Говорят, их и должно быть мало, настоящих-то, но уж очень одиноко жить на большой планете: на всем белом свете один друг и тот — то есть, та — за тридевять земель, в тридесятом зазеркалье…/
Ситуация в этот день лично для меня осложнялась и очередной бессонной ночью, которая мало того, что выматывает недоспанными часами, сказываясь на недозарядке аккумулятора, но — и это главное и самое удручающее — абсолютно разбивает морально: в эти бесконечно долгие, растянутые на столетия, часы космического одиночества, когда спящая рядом половина, неслабо похрапывая, переживает заново неизвестные мне мгновения своего с пользой проведенного дня, особенно остро, чисто физически, до болезненного прикосновения кожи к простыне, до сводящего с ума отчаяния из-за несовершенства жизни — “не тот я, не там я, не с теми…” — чернота ночи буквально наваливается на тело всей тяжестью безвозвратно потерянного ушедшего дня, мозг заново пережевывает пережитое за всю уже не очень-то короткую жизнь, и все-все-все кажется безысходным, бездарным и без…. Все бессмысленно!.. И начинаешь выть на Луну! Буквально. Слава Богу, половина спит сном младенца, то есть, как танкист в шлеме, или тинэйджер в наушниках, да и не спала бы — вряд ли бы заметила. …Итак, повыла я, повыла и в эту ночь — ничего нового, но вид у меня наутро был, видимо, соответственный — несколько… отсутствующий. Пришлось для ясности во взоре капнуть “визинчику”, наложить “естественный тон” на носик, придать “пышущей здоровьем румяности” щечкам и — в путь — дорогу!
Утро, кстати, тоже выдалось румяное и, в отличие от меня, довольное, что для него, собственно, было естественным после сытного космического ужина: огромного, красовавшегося на темной сковороде неба в россыпи Млечного пути, аппетитного желтка Луны, постепенно съеденного рассветом. Всю дорогу я пребывала в полупрострации, уходя в мелкий /антоним: глубокий/ сон на прямых участках пути и судорожно сдерживая подступающую тошноту на каждом завитке серпантина дороги.

И вот мы на месте: оказалось, привезли меня в монастырь. Выйдя из машины и еще толком не придя в себя, я вдруг всем существом, кожей — не разумом — ощутила по-новому свое одиночество /но, оказывается, даже одиночество одиночеству — рознь: это не было гнетущим!/ и, о Господи! — Величие: не гор, хотя они и были высочайшими на Балканах, и даже не неба, хотя оно и казалось еще более необъятным, чем всегда, более глубоким и “небесно-синим”; величие было м о е! Хотелось, наконец-то, взмахнуть крыльями, которые я почти физически чувствовала у себя за спиной, и полететь высоко-высоко, как раньше — в детстве? В мечтах? В давнем прошлом?.. Не могу сказать, сколько я стояла, наслаждаясь позабытым чувством — настолько оно было восхитительным, переполняющим все тело до кончиков пальцев, каждую клеточку, душу, которая, кажется, наконец-то отыскала /или вернулась в нее?/ свою обитель, колыбель, своей вечный дом…

Видимо, группа товарищей и супружеская половина уже давненько куда-то углубились в недра монастыря, потому что дочка в какой-то момент, почувствовав себя неуютно, будто чего-то не хватает, вспомнила: мамы, и, прибежав, потянула меня за рукав: “Пошли скорей, там деревянный дом с виноградом, цветы разные-разные и большие собаки!” Идти в модельной обуви по вымощенному булыжником двору отнюдь не легко, но ноги шли сами собой, как зимой по льду, когда думаешь не о том, что можешь подскользнуться и упасть, а о том, что ждет тебя на другой стороне. Парадокс — уютный закрытый двор с заботливо взлелеянным нарядным палисадником, находящийся на открытой площадке одной из самых высоких вершин Рилы, с которой открывался вид на уходящие к горизонту многопластовые волны гор — воспринимался как нечто совершенно естественное, существовавшее тут испокон веков и — навсегда… Нет, время не остановилось, оно просто было единым: вчера, сегодня, завтра слились, как это, впрочем, и должно быть, в одно – жизнь.

Дальше все было как всегда: подъехали запоздавшие участники события, /как, оказалось, должно было состояться венчание/, общая суматоха, которая так не шла окружающему спокойствию, сама церемония /торжественно-деловая и в то же время по-светски современная, со снимками “на память” на фоне отдельных фрагментов внутреннего убранства церкви/, и долгожданное застолье. Вечер опустился как-то сразу. Оно и ясно: горы. Стало прохладно, чтобы не сказать — ощутимо холодно.

Я приехала на торжество, на мне был вечерний — но отнюдь не для вечернего времени в горах — костюм. Просторное помещение трапезной явно не могло обогреться достаточно даже благодаря сильно подогретому дыханию многочисленных гостей. Моя соседка облачилась в мужнин пиджак, а я, не успев отреагировать и вообще понять — откуда вестимо? — тоже в чей-то, но не мужнин /он сидел напротив, в своем/. Впрочем, это было неважно — я была, честно говоря, не совсем здесь, среди гостей. Но все-таки стало чуть комфортнее, я даже расслабилась, не думая ни о чем конкретном, просто уносясь в … не знаю: ни в былое, ни в настоящее, ни в еще куда-то — короче, уносясь; было ощущение безвременности происходящего или, наоборот, неразрывной связи времен, моего неслучайного и не впервые/?!/

пребывания здесь… Затянувшийся, вероятно, надолго ужин пролетел незаметно для меня, гости стали шумно расходиться. Надо было искать хозяина одежды. Поскольку проводить опрос присутствующих на тему “Не ваш ли этот пиджак?” было не очень удобно, я приняла простое, а значит правильное, решение: осталась на месте, дожидаясь, пока хозяин найдется сам. В конце концов — вещь его, а не моя, хоть я и была в определенной степени благодарна ему за подаренное тепло. Зал опустел, я была одна / странно! — опять не было этого привычного, ноющего под лопаткой чувства одиночества/, а он не шел. Надо было, по крайней мере, найти дочку, которая играла с двумя детьми постарше во дворе, и уложить ее спать. Вздохнув — хотелось продлить это непривычное состояние внутреннего покоя и непереходности всего и вся — я устремилась к выходу.

Столкновение было неизбежно: в узком коридорчике, ведущем из трапезной к невысокой деревянной лестнице из трех-четырех ступенек, было темно, как безлунной ночью. Я чисто по-женски ойкнула, а он басовито охнул. По-моему, я попала лбом в нос. Но извиняться начал мой нежданный первый /так говорят/ встречный. Я не стала дослушивать все, на что он был способен в желании показаться джентльменом, и грациозно — хотя в такой тьме оценить это было некому — выпорхнула на свежий воздух, к уже бездонному, черно-синему куполу неба, усыпанному миллиардами ярчайших звезд, где каждая была сама по себе, а не как общая, несколько размазанная звездная картина в ночном городе. И все это чудо небесное освещалось такой близкой луной, что у меня в голове мгновенно пронеслась безумная мысль, что ночное светило движется на нас и вот-вот столкнется с горой, точнее, с нашей вершиной, как я только что с моим неизвестным. Вспомнив про него, я обнаружила, что бывший на моих плечах чужой пиджак исчез почти так же неожиданно и странно, как и появился. Но не возвращаться же на черную лестницу?! Я вздохнула и с не очень чистой совестью отправилась искать свою семью…

***

В комнате — а точнее, в келье /хотя для кельи помещение было просто категория “люкс”/, меня охватило странное чувство: так бывает, когда это снилось или об этом грезилось — короче, что я здесь уже бывала, да не просто бывала — жила: может, в прошлой жизни, может, в мечтах…Все было знакомо: простая белая штукатурка стен в сочетании со слишком высоко прибитыми по всей окружности комнаты деревянными полками, вымытые добела половицы незастланного пола, стены кирпича в три — их толщина становилась очевидной при взгляде на небольшое зарешеченное окно со ставнями, “вдавленное” в стену, добротный деревенский шкаф, в котором прятались толстые домотканые одеяла, и скромные пуховые подушки — все это навевало дух чего-то щемяще-родного, возможно сохранившегося в генной памяти, и — очень “своего”, манящего домашним уютом, несмотря на незатейливость обстановки. Жилье освещалось одной-единственной настольной лампой, стоявшей на чрезвычайно странной для современного восприятия позиции: на верхней полке, на высоте, по крайней мере, около двух метров, но, как оказалось, света было достаточно даже для позднего чтения. Вполне понятно, что мне захотелось остаться тут насовсем…

imageМы улеглись, немного обменявшись впечатлениями, и они — что казалось естественным здесь — звучали в унисон, дополняя друг друга лишь нюансами замеченного конкретно каждым. Это было так странно непривычно и… хорошо.

Спать мне не пришлось: как только засопела дочка и начала ей аккомпанировать “тяжелая артиллерия” моей большей половины, за окном заплакала собака — сначала слегка жалуясь на свою собачью долю, а через пару-тройку часов — горько-горько, взывая о помощи. Я видела ее днем, точнее — его: это был симпатяга со всепонимающими, как и положено собаке, глазами. Люди потрудились над его породой, и получился замечательный охотничий пес. Но тут его держали на привязи: днем монастырь, как ныне водится, превращался в туристический объект, а вот на ночь отпускали, да, видимо, в этот раз забыли. Собака была с внешней стороны ограды, ворота монастырского двора закрыты / я как раз выпорхнула из трапезной и видела монаха, запиравшего их/. Помочь бедному псу я — увы! — не могла, но и спать под этот плач души было невозможно. В кромешной тьме — ставни были плотно закрыты — я, скрипя половицами, прокралась к двери и как можно тише, чтобы не разбудить дочку /хотя, можно было не опасаться, так как супружеская половина заглушала все звуки/, повернула ключ и вышла на террасу, опоясывавшую всю внутреннюю часть монастыря по второму этажу. Здесь было так тихо, словно я шагнула из одного мира в другой. Это ощущение дополнялось и представшей передо мной картиной: хотя было еще довольно темно, во всем чувствовалось, что ночь подошла к концу, пахло рассветом, звезды стали мутнее, а диск луны не пугал своей близостью. Я уютно примостилась калачиком на прижатой к стенке деревянной скамейке, пожалев, что не сообразила захватить с собой хотя бы куртку. И, поверьте, уснула!…

Открыв глаза — не знаю, сколько я пролежала на твердой монастырской скамье, пока у меня не свело спину — я увидела, что рассвет уже родился, и передо мной во всей своей первозданной, непорочной, несмотря на тысячи лет существования, красоте лежит прекрасный мир! Горы, небо и я — мы были великими в своем единстве и неповторимости! Такой полной грудью я еще не дышала никогда — или, может быть, при рождении?!…Я потянулась, и с меня что-то упало. Это был тот самый пиджак. Я удивленно /но почему-то не очень/ огляделась, разумеется, никого не увидев поблизости. Надо было возвращаться в келью. Естественно, я оставила пиджак на скамейке.

Проснулись мои домочадцы. Мы собрали вещи и, решив позавтракать где-нибудь по дороге, найдя живописное местечко у реки /таких было много вдоль всего пути/, вышли из комнаты. Я мельком взглянула на скамейку: пиджака не было…

Мы попрощались с некоторыми знакомыми, пожелав друг другу счастливого пути и скорейшей встречи в Софии /при этом я пыталась отыскать глазами обладателя бежевого пиджака, дважды проявившего обо мне трогательную заботу, но — тщетно!/, и отправились домой. Правда, уже садясь в машину, я краем глаза увидела у ворот монастыря высокого мужчину, кажется, в “моем” пиджаке: он стоял, опершись плечом о балку, и задумчиво-мечтательно смотрел — нет, не на нас, а куда-то вдаль, в нашу сторону, но поверх машины… Наверное, мне показалось.

***

Сначала я не отдавала себе отчета, что внутри у меня поселилось мудрое спокойствие, ведь прошло всего несколько дней после нашего возвращения из монастыря, но все же про себя отметила, что домашние заботы непривычно не раздражали: я как будто занималась повседневными делами, а мысли и душа у меня жили какой-то новой, в то же время давным-давно, задолго до моего появления на свет, установленной жизнью — мудрой и всепонимающей, подвластной не данной минуте, а времени во всей его бесконечности. Состояние это для меня насколько было необычным ранее, настолько казалось естественным теперь. Я будто узнала какую-то великую тайну — может быть, тайну бытия? Или времени и вечности? Нашего прихода на эту землю? Нашей звездной миссии? Или любви?…

***

Прошел месяц. Может, больше — это уже неважно. Как-то на исходе вечера /было довольно поздно: огромная луна светила в окно и, казалось, смотрела точно на меня своими слегка прищуренными мудрыми глазами, скрывая в уголках рта легкую снисходительную улыбку/ я гладила скопившееся белье и, думая о чем-то своем, слушала телевизор. Передавали последние новости. Жизнь во всем ее многообразии лилась рекой с голубого экрана: встречи глав на высшем уровне, локальные и не очень войны и бедствия, ставшие менее редкими более приятные события и, к сожалению, нередкими “сенсационные” сообщения… Вот опять кого-то не пощадили при очередном дележе “новые хозяева жизни”. Я услышала довольно известное в последнее время имя и, переворачивая простыню, подняла взгляд от доски, взглянув на экран, где показывали человека, ставшего жертвой разборки…

Я не могла не узнать его: смутно, не отдавая себе отчета или просто не желая признаваться даже самой себе, что я знаю человека, так ненавязчиво проявившего обо мне заботу, когда одиночество стало невыносимым, когда безумно хотелось уйти от опостылевшей повседневности, человека, посланного мне Судьбой, Горами, Временем, согревшего мою душу своим тихим присутствием — я знала всегда, что это он. Подсознательно. Или — из другой, прежней будущей жизни. И вот его не стало… Опрокинулось небо. Вздрогнули Рильские горы. Завыла собака. Заплакала Луна. Но она там, высоко, на небе…Значит, продолжается жизнь. Будут звезды. Наступит завтра. Живу и я — мудрая, вечная, родная этому миру: Наталия…