Воспоминания о профессоре Глубоковском Н.Н.

Профессор Глубоковский Николай Никанорович

Впервые я уведел его в деканате нашего юридического факультета на улице Шипка. Спрашивать было бессмысленно — он был стопроцентный русский. Своей седой бородой и соломенной шляпой, не панамой, а плетеной из простой соломы, в свободной светлой рубахе — внешне он скорее всего походил на типичного “деда-пасечника”. В дополнение ко всему в руках у него была сумка из водораслей, такая, с какою у нас в России ходили на базар кухарки закупать продукты.

Обратил я внимание на него еще и потому, что меня поразило то, как отнесся к нему чиновник деканата, личность довольно мрачная, как было известно, притом и недоброжелательная. Как предупредительно и любезно поднес он ему на подпись какой-то лист, оказавшийся платежной ведомостью, и вслед за этим протянул ему ручку с пером, предупредительно обмакнув его в чернильницу.

Старик расписался, взял протянутую пачку и не считая, сунул ее в свою архаическую сумку-корзинку, любезно попрощался с чиновником за руку и медленно вышел.

Все же заинтригованный личностью незнакомца, я обратился с вопросом о нем к чиновнику.

— О, това е ваш руснак — не го ли познавате? — заслужил академик професор Глубоковский — казват, че той е прочут по целия свят, и в Европа, и дори в Америка.

Уж не воскресший ли это Ломоносов, подумал я про себя, оценивая его внешность и услышав подобную хвалебственную характеристику. Странно, что до сих пор я ничего о нем не слыхал.

А через неделю мне снова пришлось зайти в деканат на Шипку, чтобы у этого же чиновника узнать, где находится 45-ая аудитория Софийского университета, так как я прочел в местной русской газете, что именно там 14 июня 1925 года должно состояться публичное заседание Русской академической группы в Болгарии, посвященное обзору научной деятельности профессора Николая Никаноровича Глубоковского по случаю 35-летнего юбилея его научной деятельности.

Оказалось, что эта аудитория нахадится именно в том старом здании на улице Тетевенской, где в прошлом году меня зачислили студентом на юридический факультет. Как я уже сказал, первые сведения о Глубоковском, вернее о его семье, я получил совершенно неожиданно от Зинаиды Константиновны при первой же нашей встрече.

— У Глубоковских я бываю три раза в неделю. У них только одна большая комната в синодальном здании на площади Святая Неделя. Сам профессор — личность, конечно, исключительная — по доброте, приветливости и готовности каждый момент помочь всем, кто нуждается в этом. А его жена — Анастасия Васильевна, к которой меня и направил Роберт Юрьевич Берзин делать массаж и инъекции, в свое время тоже, как говорит он сам, была исключительно ценным ему помощником, главное благодаря отличному знанию иностранных языков. Профессор чрезвычайно к ней нежен и трогательно ласково-заботлив, несмотря на ее теперешнюю тяжелую болезнь.

Просто непонятно, как он может совмещать и уход за женой, и работу над своими трудами, и чтение лекции студентам, и заботу о них же, уже совершенно добровольную, для которых у него в коридоре стоит большой накрытый стол с едой, всегда готовый для каждого, кто нуждается в пище — не только духовной, но и самой обыденной. Его супруга Анастасия Васильевна весьма разговорчива и сообщила Зине, что она вышла замуж за Глубоковского, будучи вдовой его профессора — А. П. Лебедева.

Вот и перебирал я в памяти всю эту информацию, пока спешил на чествование знатного юбиляра. Но то, что я услышал за следующие три-четыре часа, превзошло все мои ожидания, и не будет преувеличением сказать, что я был ошеломлен и даже подавлен весомостью и значением всего услышанного. То бесконечное, глубокое удовлетворение, которое давало сознание, что все, о чем я услышал, совершено русским, живущим и работающим среди нас, здесь, в Софии, куда в настоящий момент устремлены мысли многих ученых мира, знавших и знающих юбиляра.

Приветствий, произнесенных на самом торжестве, было свыше тридцати, а телеграмм и поздравительных писем с разных концов Земного шара оказалось свыше ста пятидесяти.

Да, конечно, все услышанное и узнанное сегодня и для нас русских должно послужить нравственной утехой от сознания, что даже в рассеянии хотя бы некоторые из нас остаются гигантами мысли и духа. В то же время это обостряет горечь сознания, что нами, молодежью, уже безвозвратно пропущены годы, когда действительно закладывается фундамент настоящей глубокой культуры, а на нас, на многих моих сверстников, может пасть лишь слабый ее отблеск… вспоминается и то, что сказал сам Глубоковский в своем ответе на все приветствия: “Если что-нибудь и сделано в связи с моим именем, то не мною, а лишь через меня и только при благости Божией и при помощи добрых людей, без чего я, по условиям моего горького детства, был бы ныне просто деревенским пастухом.”