„Как я черта видел”

— Хотите я Вам, Коля, расскажу, как я черта видел? — неожиданно предложил Михаил Михайлович. Я промолчал. Жизнь научила тактичности. Еще лет этак десять тому назад я, безусловно, разработал бы эту благодатную почву. И вспахал бы, и посеял, и урожай собрал. Еще бы! Мужик черта видел! Но сегодня я промолчал.

— Спасибо, Коля, — оценил мое молчание Михал Михалыч. И тут же отвлекся. Потому что по дорожке шла нетипичная для этих мест троица.

Тут я хочу пояснить, что сидим мы с Михал Михалычем на длинной скамье на Ocean parkway. Да, да. На той самой улице, которую в Нью- Йорке называют Russian parkway.

Слева у нас за спиной расположена ешива, с правой — nursing home. Богадельня по-нашему. Это в ней живет Михал Михалыч. Перед нами — асфальтовая дорожка, за ней — узкая полоска газона. А за газончиком — непрерывная лента машин. Но, что интересно, пахнет свежескошенной травой, как в деревне, и подгоревшими бобами из nursing home. И совсем не воняют выхлопные газы.

Когда я только приехал в эту страну, отсутствие бензиновой гари меня очень удивляло. Но потом мне объяснили, что на здешних машинах фильтры какие- то специальные стоят. Тогда я перестал удивляться и теперь воспринимаю отсутствие вони, как должное.

Я многое уже как должное воспринимаю.

Так вот…

Я отвлекся с этими запахами… Да! Троица! По дорожке шел баскетбольного роста черный с шахматными часами в руке. По обеим сторонам от него семенили двое „наших”. Они казались лилипутами возле Гулливера. Они в очередь жестикулировали и, видимо, что- то интересное рассказывали. Потому что черный время от времени недоуменно разводил своими лапами. Потом эти трое остановились как раз возле нас. Один из „мелких” азартно взмахнул руками и сказал:
— И тут этот чудак, вместо того, чтобы двинуть ладью, ходит слоном! Представляешь?

Черный опять развел руками и ответил по-русски:

— Ну, это просто мать — перемать!

И они пошли дальше в поисках свободного столика.

На этой улице, думаю, что специально для „наших”, кроме скамеек, были еще бетонные столики с мозаичными шахматными досками на каждом. Правда, „наши” играли, в основном, в „петушка”, но это уже их проблемы. Город проявил заботу о культурном досуге — это было сразу видно.

-Везде люди… — задумчиво произнес Михал Михалыч, закурил и продолжил:

— Как ни крути, всюду люди — человеки. Вот моя соседка, старушка из комнаты 657, обычно каждое утро заходила и интересовалась моим здоровьем.

И каждый раз упоминала, что евреи тоже люди, и лично она даже знала несколько очень порядочных. А я, дурак старый, взял как-то и сказал ей, что русские тоже люди… Теперь не ходит. А жаль…

Помолчали. Полюбовались на бесконечную череду машин.

— Хорошо тут. Тень. Какая — никакая, а прохлада, — сказал я ни к селу, ни к городу. И очень удивился, увидев, как оживился Михал Михалыч.

— Вот и прошлое наше, как тень, Коля, — сказал он и даже весомо покачал в воздухе указательным пальцем. И я увидел вдруг, что у Михалыча — тонкие, миниатюрные, дамские кисти.

— Вы, Коля, напрасно на меня стойку сделали, как сеттер на утку, — по- своему понял мое внимание Михал Михалыч, — Шварца я читал, и фильм „Тень” видел. Плохой фильм. Но я не об этом… Михал Михалыч неопределенно покрутил рукой, потом достал сигареты и прикурил.

— Бывает, Коля, что прошлое, как эта тень, накрывает человека, поглощает, что ли… Вы в детстве не играли в театр теней? Это когда включаешь настольную лампу и в ее свете, так, чтобы на стену тени падали, демонстрируешь разные фигуры. Для этого нужно просто соответствующим образом сложить пальцы. Вот, например, так… Михал Михалыч показал мне нечто замысловатое. — Нелепица, не правда ли? А на стене появится тень петуха. Так вот и в жизни. Была бессмысленность и нелепица, а прошло время, накрыла тебя тень прошедшего, и ты вдруг видишь, что это вовсе и не нелепица была, а нечто значимое.

Тут Михал Михалыч спохватился:

— Простите, Коля, заболтал я Вас. Я же о том, как черта видел, собирался…

Так вот. Когда я был молодым и поэтому на редкость глупым, довелось мне жениться. Сколько раз потом я делал этот ответственный шаг, я говорить не буду. Вы все равно не поверите. Но это было потом. А тогда семейная жизнь мне была в новинку, и я наслаждался этой новизной, как только мог. В новинку мне был и неведомый ранее быт. Если я Вам, Коля, расскажу в какой нищете я вырос, вы мне не поверите еще раз. И вот я с удовольствием осваивал новые правила бытия. Оказалось, что открытую бутылку с водкой вовсе не обязательно допивать до конца. Оказалось, что носки меняют каждый день. И совсем не нужно ждать, пока они проносятся до дыр. Много еще чего оказалось… Я по случаю женитьбы перешел на заочное отделение своего института и получил в соседней школе десяток часов по русскому языку и литературе. Работа была скучная, получал я копейки. Но натура у меня была неугомонная. Я познакомился с двумя художниками, и мы организовали „фирму”. Я ездил по мелким предприятиям и предлагал художественное оформление. Подписав договор и оговорив условия, я отдавал заказ моим партнерам. Потом оставалось отвезти готовую работу заказчику и поделить бабки.

И все же свободного времени у меня оставалось больше, чем хотелось. И я начал запивать. Не мертвым запоем. Нет. Я просто каждый день, приходя домой, прикладывался к бутылочке, которых в баре у тестя, на мой взгляд, было явно многовато. Тесть быстро догадался о моих походах в „святые места” и стал запирать бар на ключ. Но что такое для дворового мальчишки открыть замочек, имея руки и гвоздик? Пустяк. Правда, я начал осторожничать. Выпив рюмочку, я вливал в бутылку точно такую же рюмочку воды.

И вот как раз в День Победы, когда мы собрались за праздничным столом, я, холодея , глядел, как тесть наливает водку как раз из той бутылки, где воды, по моим соображениям, было не менее половины.
Но тут постучали в дверь. Не позвонили, а именно постучали. Я выпил свою рюмку и пошел открывать. На лестничной клетке никого не было. Только у порога стояла небольшая коробочка крест- накрест перевязанная шпагатом. Я поднял коробочку. На ней было написано: „Дмитрию Николаевичу в собственные руки”. Я вернулся в комнату и передал посылку именно в собственные руки…

Тесть тут же за столом открыл коробочку. Там лежала картонная иконка Николая чудотворца с обгоревшими краями.

— Митя! Что это? — вскинулась теща.

Тесть помолчал, а потом процедил сквозь зубы:

— Я- то думал, что он подох давно…

Тут мы с женой поднялись и пошли в свою комнату. А потом поехали в кино. Когда вернулись, в доме было все прибрано и тихо. Ночью я проснулся от непонятной тревоги. Поворочался. Тревога не исчезала. Тогда я вышел на балкон покурить. С балкона мне было видно освещенное окно в кухне. Я закурил и от нечего делать посмотрел в это окно.

Там за столом сидел тесть и что-то писал. Как раз в тот самый момент, когда я посмотрел в окно, он выпил граненый стакан водки и закурил. Потом снова начал писать. Он писал и плакал. А на столе напротив него лежала четкая тень рогатой головы. Кто-то сидел напротив тестя и отбрасывал тень на стол. Мне стало неловко. Как будто я подсматривал за женщинами в бане. Вернулся в постель и к утру заснул.

На следующий день я встретил жену с электрички и спросил напрямую:

— Маринка! Что происходит, черт возьми? Вчера вышел покурить — смотрю, а Дмитрий Николаевич что- то пишет в кухне а на столе тень черта лежит.

— Все нормально, Миша! Все нормально. Маринка говорила почему-то вполголоса.

— У папы был младший брат, Иван. Когда началась война, папа ушел на фронт добровольцем. И его направили в летное училище. Иван ушел к бандеровцам, а потом, говорят, попал не то в Англию, не то в Америку.

Столько лет знать о себе не давал. И вот… Ты сам видел. Иконку прислал.

Дескать, это папа их родной дом разбомбил. Не мог папа этого сделать, он в Прибалтике воевал. Ну, что ему оставалось? Папа и написал куда следует. Ты можешь представить, как он нервничал? Бутылку водки выпил — и ни в одном глазу. Сегодня повез заявление.

Про разбавленную водку я, конечно, благоразумно промолчал.

— А тень от черта? — думаю, что выглядел я дурак — дураком.

— Какой черт?,- засмеялась Маринка.- Это мама сидела. На ночь она волосы на бигуди крутит. Вот тень такая и получилась.

Когда мы пришли домой, нас встретила довольная теща и накрытый стол.

— Ну, что, папа? — спросила Маринка.

— Товарищи проявили понимание, — ответил тесть, улыбаясь. — Разрешили переписываться.

Господи! Как он был счастлив, этот человек! Как счастлив! Еще бы. Ведь ему разрешили то, что разрешают далеко не всем. Мы сели за стол и выпили за Партию. Потом за Победу. Потом я не помню уже за что, потому что водка в этот раз была настоящая.

— А потом что, Михал Михалыч? — спросил я.

— Мы развелись незаметно и безболезненно, и я начал, как положено настоящему мужчине, для которого высшая ценность — рюкзак и ледоруб, создавать себе трудности, а потом их преодолевать. И напреодолевался, как видите.
Становилось жарко. Тени от кленов стали совсем короткими и уже не спасали от жары. Я простился с Михал Михалычем и пошел домой. И всю ночь мне снилось, что стою я на балконе, курю и смотрю, как боевой офицер пьет водку, плачет и пишет донос на родного брата.

А на столе лежит четкая тень головы с рогами.