Борода

imageПосле вчерашнего позднего возвращения из театра музкомедии, где шла «Свадьба в Малиновке» с Водяным и после ночной борьбы с вампирами полей, утренний сон был особенно сладок. И тут опять, уже второе утро подряд, кто-то отнимает десять минут наслаждения.

— Войдите!!! – прорычал, вскочив со своей кровати у двери и превозмогая «столбняк», Родионов. Выбежав в коридор, он как и в прошлый раз, не заметил никаких признаков нарушителя утреннего спокойствия – ни шороха шагов, ни звука закрываемой двери.

— Завтра осечки не будет, придется нам основательно подготовиться, — подвел итог случившемуся Витрук, — подъем, братва! Лишний круг пробежим – нет худа без добра.

Во время утренней получасовой пробежки до завода, затем в душевой и за завтраком в буфете ребята разработали, как им казалось, идеальный план операции по захвату нарушителя или нарушительницы их священного утреннего сна и последующей за этим экзекуции.

— Не забудьте, сегодня в 19.00. — вечер отдыха в столовой в честь венгерской делегации с бокалом вина и бутербродами, пригласительные билеты я вам заказал, — предупредил своих друзей Нечаев после завтрака, — в общагу я не буду заходить — надо до начала установить и опробовать аппаратуру.

Приемы иностранных делегаций на цементном заводе были санкционированы Ленинским райкомом партии Одессы, так как завод был «правофланговым социалистического соревнования». Да и вообще, стараниями директора, очень уважаемого и толкового руководителя, на заводе держался цех озеленения, и территория завода напоминала филиал ботанического сада, что в условиях вредного производства положительно влияло на здоровье и психику рабочих и, естественно, всяких делегаций. Кроме того, завод, благодаря своей продукции и тому, что он был построен как межколхозное предприятие, имел старые добрые связи с селами Одесщины. А это отражалось на качестве приемов иностранных делегаций, в основу которых закладывалось некоторое количество той прекрасной сельхозпродукции, которая согревает и сближает все нации и народности.

Итак, в 18.00, когда солнце еще было высоко, у проходной завода мягко затормозил комфортабельный «Икарус» с мадьярскими комсомольцами. Их встретило комсомольское начальство завода и организованно провело по наиболее важным участкам производства. После официальной части и обмена приветствиями, Сашка убрал микрофоны и, оставив возле аппаратуры своего сменщика Володю, пошел знакомиться поближе с венграми, предварительно заглянув на кухню, где распоряжалась заведующая столовой и замсекретаря комсомола, Настя. Вино было изумительное, «Бычья кровь» – экспериментальная продукция института виноградарства и виноделия им. Таирова. Осушив предложенный ему Настей полулитровый комсомольский кубок и закусив солидным куском буженины, не размениваясь на «канапешки» для общего пользования, Нечаев «созрел» для общения с иностранцами. Посидев несколько минут за столом в компании с секретарем заводского комсомола Юрой, он вежливо отказался от его настойчивого предложения уединиться с двумя девчонками из делегации на АТС, зная по своему горькому опыту, чем это может закончиться. Прошлым летом на второй день после делегации из ГДР на завод наведался сотрудник КГБ насчет его «неуставного поведения» с восемнадцатилетней Региной Шальке в радиоузле завода. В те времена в состав каждой тургруппы внедрялись представители спецслужб, как с одной, так и с другой стороны культурного обмена. И каждое «отступление от морального кодекса строителя коммунизма» было наказуемо. Переписка с гражданами других государств, даже «социалистического содружества» тщательно перлюстрировалась, международные переговоры обязательно прослушивались – то есть, многочисленному аппарату КГБ и внештатным «сексотам» работы хватало на всю оставшуюся жизнь.

Но мрачные мысли, навеянные воспоминанием о Регине, благодаря бокальчику-другому вина, покинули Сашкину голову. К тому же, неожиданно его пригласило на белый танец очаровательное создание с пышными золотыми, ниже плеч волосами и огромными цвета морской волны глазами. Девушка была явно ему незнакома и оказалась студенткой Томского политеха, приехавшей два дня назад к ним на завод на практику. Всего их приехало четверо – два парня и две девушки. С Венькой и Олегом Сашка уже успел познакомиться и даже договорился сопровождать их в Усатовские катакомбы вместе с Витей, местным участковым, бывшим беспризорником, знавшим все ходы и выходы из них. Лера, так назвалась девушка, оказалась не только хороша собой, но и весьма разговорчива.
— Саш, наши ребята говорят, что вы их поведете в катакомбы, возьмите и нас с Верой, — не успев познакомиться, горячо упрашивала она Сашку после танца.

С Сашкой случилось невероятное, он прямо на глазах таял от этого огненно-золотого чуда, которое то взглядом своих русалочьих глаз, то словно нечаянным прикосновением упругой девичьей груди во время танца заставляло, как сказал поэт, «сердце биться о штаны».

После шумных, с объятьями и даже поцелуями проводов делегации, Сашка, оставив аппаратуру усиления на Володю, ушел с завода вместе с Лерой.

Прямо от проходной через лесополосу тропинка вела в степь, наполненную ночной свежестью и стрекотом цикад. Над ними кружилось южное ночное небо с медведицами, стрельцами, весами. И казалось, что судьбы, принесенные их созвездиями, переплетаются словно пальцы рук, и сливаются в жадных горячих поцелуях.

— Милый, мой милый, — шептала Лера в курчавую Сашкину бороду. – Достучалась до тебя наконец!

— Так это ты по утрам… — медленно доходило до его сознания, — завтра был бы тебе «страшный суд».

На следующий день после работы, собираясь на свидание, Сашка сбрил усы и бороду, с удивлением взирая на свое голобородое отражение в зеркале. Договорились встретиться на Садовой, у Главпочтамта под часами, которые показывали время в основных столицах мира.

Он сразу узнал ее спешащую стройную фигурку и шагнул ей на встречу, но она прошла мимо, даже не остановив на нем ищущий взгляд бирюзовых глаз. Взглянув на знаменитые часы, Лера с раздражением отвернулась от остановившегося напротив Сашки. А при звуках его голоса раздражение на ее лице сменилось растерянностью.

— Ха-ха, Саша, что ты наделал – это не ты!!! – с нервным смехом воскликнула девушка.

И в «Оксамите Украины», и в автобусе на обратном пути, т.к. еще в баре она вспомнила о предстоящем звонке матери, он ловил на себе ее оценивающе-изучающие взгляды.
Расстроенный, Сашка лег спать рано и был разбужен недовольным голосом Родионова и толчками в плечо.

— Ты что здесь разлегся? Это койка Бороды, а ты кто такой и как сюда попал? Живо выметайся!

— Ваня, дорогой, ты что буровишь – это же я, Сашка. Вот и джинсы мои и часы… — еле убедил он подвыпившего друга.

Ни завтра, ни послезавтра у Леры не оказалось времени для встречи с загрустившим Сашкой. А чем закончились их отношения – это тема другого рассказа.

АНКА

Нечаев часто видел ее на “горячем конце” огромных вращающихся печей, этих монстров цементного завода. Он не раз ловил взгляд этой тихой неприметной девушки при обходе производственных участков завода в начале смены на предмет выявления сбоев телефонной связи и электрочасов, являвшихся непременными атрибутами современного производства.

От своего закадычного дружка-товарища по общежитию Родионова, около трех лет прожившего в одной с ним комнате, а после пышной свадьбы переехавшего к молодой жене в Усатово, Сашка слышал об этой девчушке как о безотказной подружке по имени Анка. Но удостовериться в том не представлялось повода, мало того, он и думать себе не позволял в подобном ключе, когда мимоходом здоровался с этой, как ему казалось, развратной малолеткой.

Себя в свои двадцать пять неполных лет он считал человеком умудренным жизненным опытом беспорядочные и частые интимные связи своего друга считал недостойными и не безопасными особенно в таком городе, как Одесса.

Но, наверное пышные формы и “прелести продавщицы центрального “Детского мира” Любочки Дунаевой или чудесный домик с виноградником на берегу Хаджибеевского лимана, а вернее и то и другое вместе заставили машиниста вращающейся печи Ванюшку Родионова круто повернуть свою бесшабашную холостяцкую жизнь на семейные рельсы, “осиротив” своих, в какой-то мере, уже бывших друзей и многочисленных подружек.

На этот раз Анка встретилась Сашке под вращающейся и пышущей, сухим жаром, словно сказочный дракон, печью, где усердно собирала просыпавшийся с транспортера “клинкер” — катышки обоженного известняка, размалываемого затем в цементную пыль.

Девушка выпрямилась и невозмутимо бросила: “Привет “связной”.

— Привет, “горячая”, — улыбнулся в ответ Сашка и почему-то, никак не ожидая этого от себя, остановился.

Анка отвернулась и так же невозмутимо продолжала подметать. Между тем, Сашка украдкой начал ее исследовать. Одета она была по рабочему, но с некоторым шармом: перешитый комбинезон с расклешенными брючками, из-под которого виднелась трикотажная серая блузка без воротничка и альпийские ботиночки, явно не с заводского склада. Анку нельзя было назвать писаной красавицей, ее лицо напоминало лицо милого ребенка, волнующе сочетаясь с сильной фигурой, высокой грудью и гибким станом.

— Ах, черт! — негромко вскрикнула девушка, сморщившись от боли причиненной горячей крошкой, попавшей на не защищенную шею.
— Бедняжка, — сказал Сашка, приблизившись к ней настолько, что рассмотрел покраснение на ее нежной, с коричневой родинкой и со следами прежних ожогов, шее. — Больно?
— Нет уже проходит, привыкла.

— Как ты терпишь такие муки, — не выдержал, захлестнутый волной жалости, Сашка. — Неужели не можешь найти другую работу полегче? Жалко мне тебя…
— Деньги нужны, жалельщик, — перебила его обиженно Анка, неожиданно приблизившись к нему, и посмотрела прямо в глаза. Синий пламень ее широко раскрытых глаз, охватил все его существо, холодком отдался в спине и вызвал внутреннюю дрожь в конечностях. Во рту моментально пересохло.

— Слу… шай, — бледнея и заикаясь и словно бросаясь с головой в омут ее глаз, проговорил он, — Что ты делаешь после работы? Давай, сходим в кино или посидим в “Алых парусах”.
— Я не готова…так неожиданно, с чего бы это ты…, — растерянно лепетала она, почему-то становясь пунцовой.

— Если только на выходные… Или вот что…я давно хотела спросить…, приходи-ка ты ко мне сегодня, скажем к восьми. Я живу возле церкви у Вали Бойко. Помнишь с Ванюшкой заходили на Пасху?

Нечаев в ту ночь многое чего не помнил, но этот дом между Домом Культуры, куда они приезжали на танцы, и церковью трудно было забыть, так как он был угловым в проулке, и куда затащил его Родионов после танцев. Валя, тоже работница цеха обжига, встретила их возле калитки собственного большого, но неухоженного вдовьего дома.

Анка еще не приехала с вечерней смены, а Иван Иваныч во что бы то ни стало решил ее дождаться и сбегал куда-то за литровым «пузырем» домашнего вина. Хозяйка накрыла на стол. Вино искрилось, как рубин, и было похоже на шампанское с прыгающими пузырьками, оседавшими на стенках фужеров. После третьего фужера все поплыло и невозможно было устоять на ногах…
Очнулся Сашка утром в одной кровати с хозяйкой — они “валетом” и оба одетые лежали поверх одеяла. Иван Иваныч громко храпел на тахте рядом. Голова раскалывалась, от стыда не хотелось жить. С трудом встал и вышел в коридор.

— Христос воскрес, — услышал он неожиданно женский голос со двора, Невесть откуда взявшаяся, на крыльце стояла прелестная квартирантка.

— Я ухожу на Валькину смену, мы поменялись с ней на сегодня, завтра ей выходной, она едет к родителям. Умора вчера была с вами, — продолжила девушка, входя в коридор, — Двое спят на столе, а один на полу в полном отрубе. Что вы вчера пили? Наверное, Ванюшка сходил к Савченкам за “штапелем”? Как я вас таскала, одна только я знаю. Словно трупы были.

— Изверги, травят людей. Вставайте сами, я на автобус опаздываю. – уже из-за захлопнувшейся двери слышался возмущенный голос и удаляющийся стук каблучков Анки.

Сашка промычал в ответ что-то невразумительное. Хлопнула калитка.

Это было все, что он помнил той ночью и утром, впервые находившийся на грани между жизнью и смертью. Вино было фальсифицировано с помощью известного всем карбида. Что только ни используют местные Менделеевы — любители легкой наживы, не считаясь со здоровьем потребителей их зелья. Карбид, табак, даже сухой спирт для разжигания примусов и другая отрава идет в ход при изготовлении фальсифицированных вин, в которых от винограда присутствует только “краска”.

Так что та ночь не то что не помнилась, а запомнилась своей трагикомичностью на всю оставшуюся жизнь.

Остаток смены перед встречей прошел спокойно, без повреждений на линии, в повседневных заботах и исполнении рутинных обязанностей по обслуживанию АТС.

Все это время Сашку не покидала мысль о том, как они встретятся вечером с Анкой и о чем она хотела его спросить.

Вечером, приведя себя в порядок и приодевшись соответственно случаю, Нечаев из общежития направился в сторону автобусной остановки. Узнав от ожидавших, что 73-й скоро подойдет, он заскочил в находившийся неподалеку гастроном, где попросил коробку конфет. Знакомая продавщица, обратив внимание на его внешний вид, предложила взять и бутылочку марочного вина.

— Согревает и сближает, — шутливо согласился он, — в самом деле, заверните.

Ровно в восемь Нечаев, неуклюже потоптавшись, словно передумал заходить, толкнул знакомую калитку.

Анка, в коротком ситцевом халатике, подчеркивающем пропорциональность ее фигуры, в мгновение ока оказалась рядом.

— Точность — вежливость королей, — сказала она, внезапно прильнув всем телом к оторопевшему парню, и подставила щеку для поцелуя.

Сашка, не ожидавший такой реакции на свое появление, по инерции ткнулся губами в шелковистые с запахом жасмина волосы девушки и… наступил ей на ногу.

— Заходи в дом, Шурик, — также внезапно отстранившись, с придыханьем выговорила Анка в ответ на его извинение в неловкости.

Идя за ней, Сашка не мог оторвать взгляд от ее тронутых загаром чуть полноватых ног и грациозно подрагивающих в такт походке бедер. Волна нежности и желания подхватила Сашку и несла в кильватере за гибкой и стройной девушкой, заставляя все чаще биться его сердце.

— Вот что, Шура, — как сквозь вату услышал он ее голос, — ты садись и дай это сюда, — она высвободила из его непослушных рук пакет.

На столе, покрытом белой скатертью, стояла ваза с фруктами. Анка сходила за штопором и бокалами. Открыли вино.

— Поговорим за жизнь, Шурочка, — с одесским акцентом, немного пригубив вина и заговорщецки подмигнув поочередно обоими глазами, начала разговор она, — ты, я чувствую, не очень хорошего мнения обо мне — сама пригласила тебя на квартиру, да и Иваныч не мог не поделиться с тобой, и вообще слухами и фантазиями земля полнится. Я только сразу скажу тебе, Шура, на чужой роток не накинешь платок. Я не ханжа и страшно не люблю притворство и обман, но иногда бывает ложь как необходимость — это другое. Я почему говорю, что Ваня мог с тобой поделиться, потому что от него я очень много знаю о тебе — о вашей дружбе, о том, откуда ты, твои интересы и привязанности, да и сама я не лишена любознательности. На Ванюшку не обижайся, он тебя любит, его выпившего легко разговорить, иногда до утра мог рассказывать, и все так красочно. Он ведь добрая душа. Сейчас ему трудненько приходится, непривычно. Любаша взяла его в шоры: работа, огород, сад, рынок, скоро дети пойдут, она уже на шестом месяце, говорят. Я на него не держу ни зла, ни обиды. Даже, можно сказать, сама его женила — познакомила с Любой и навсегда отшила от себя. Они очень подходящая пара — оба трудолюбивые, как пчелки, оба денежкам счет любят и по-своему будут счастливы. Я же человек другой конституции, у нас с ним не было общих интересов. К тому же я замужем. Да, да Шурочка! И Дашке моей пятый год с мая пошел.

Сашка удивленно уставился на эту “малолетку”, опешив от такого сообщения.

Анка поморщилась, словно вспомнив о чем-то неприятном, одним глотком допила вино, подождала, пока допьет свое Сашка, и спросила:

— Что, сильно я тебя удивила?

— Признаться, да-а, — протянул Сашка, заинтригованный этим признанием, — я считал, что ты сама еще ребенок, только балованный, а тут дочке — четыре!

— Шурик, никому ни слова! Прошу тебя.

— Ясное дело, ты же не для афиши раскрыла мне свою тайну.

— Да, мне нужна именно твоя помощь, Саша, но об этом в свое время, не сейчас.

За разговором они не заметили, как стемнело. Сашка, ошарашенный услышанным, неловко встал из-за стола, чуть не опрокинув стул, и не знал, что делать.

Благодарил ее, сам не зная за что, то ли за вечер, то ли за встречу.

— Не суетись, Шура, — сказала Анка, — Объявляется дамский танец, — и включила магнитофон, подмигнув, как в прошлый раз, двумя глазами.

Комнату заполнили чарующие звуки старого танго: “О, как люблю я тебя, мечтаю о тебе…”.

Это танго он услышал впервые шестнадцатилетним, худеньким, маленького росточка пареньком, одетым в сшитые мамой из своей юбки брюки-дудочки и вельветовую ковбойку. Услышал в радиорубке техникума, в которую его привел интерес к радио. Услышал и продолжал только слушать, потому что до самого выпускного вечера он так ни разу не решился пригласить какую-нибуль девчонку на танец, и никем не был приглашен из своей рубки.

На заводе по долгу службы на его плечах лежало музыкальное оформление вечеров отдыха, встреч с иностранными делегациями и юбилеев, это являлось его общественной нагрузкой, как члена заводского бюро комсомола. Оборудование было первого класса, не то что во времена учебы. Менялись вкусы и ритмы, но в его фонотеке под №1 значилась запись старого танго “Серебрянная гитара”, от звуков которого всякий раз замирало сердце и холодные мурашки ползли по спине.
И вот теперь любимая мелодия звучала здесь, и его пригласила соблазнительно милая дама, и, все то, о чем столько лет напрасно грустили гитарные аккорды и изнывал от страсти саксофон, сбывалось наяву. Анка, танцуя, расстегнула сорочку Сашке и коснулась его груди губами. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, ему даже казалось, что он сам — огромное пульсирующее сердце под нежными прикосновениями рук и губ раздевающей его Анки.

— Анюта, ну ты даешь, — произнес ей на ухо ошеломленный случившимся Сашка.

— Даю, мой Сашенька, возьми меня всю, с ног до головы, — прижимаясь к нему всем телом и содрогаясь от желания, горячо шептала ему Анка.

— Не беспокойся, мы дома одни, Валя уехала в Овидиополь…

Необычайный прилив нежности и жалости затопил его душу, когда, проснувшись на рассвете, он почувствовал на своей груди ее легкую руку и, слегка повернув голову, рассмотрел спящее кукольно детское личико, шею и грудь со следами ожогов.

— “О, как люблю я тебя, мечтаю о тебе…” — настойчивым напоминанием о прошедшей ночи звучала в его душе знакомая мелодия.

— После обеда я приду на АТС, подожди меня, Сашок, — пообещала Анюта, махнув рукой и подмигнув ему, на проходной завода. Начался какой-то необычно приподнятый, новый рабочий день. Наспех пообедав, и не увидев Анку в столовой, он с нетерпением ждал ее прихода. Еще с утра он сделал влажную уборку, принес розы с богатой заводской клумбы — гордости директора, обожавшего флору и превратившего территорию родного завода в своеобразный филиал ботанического сада с декоративными аллеями и клумбами.

— Сашенька, дружочек, выручай, — прямо с порога начала Анка, — не хотела вчера портить наш праздник. Ты не такой, как все, я это знаю, ты поможешь мне? Я должна завтра уехать. Забрать ребенка и — куда-нибудь, хоть на край света. Я знаю о твоих отношениях с директором. Юрий Саныч пойдет тебе навстречу, попроси, чтобы меня рассчитали с работы завтра.

— Да в чем дело? Можешь ты толком рассказать?

— Хорошо, слушай, миленький, — глаза ее потемнели и с грустной отчаянностью смотрели сквозь него. — Родом я из Николаева, родители давно умерли. Жила с детства у тети. Еще в школе подружилась с Виталиком и сразу после выпускного поженились. Все считали, что по любви, тогда и мне так казалось. Через год родилась моя радость, Дашутка. Виталик работал на судоремонтном, хорошо зарабатывал, на жизнь хватало. Казалось, так будет всегда. Но я не уследила, когда пришла беда. Связался с какой-то подозрительной компанией, приходил затемно, даже дома курил “травку”. Сначала конопля, затем мак и еще какая-то “дурь”, с работы выгнали, все вещи из дома перетаскал. На мои упреки отвечал несусветной бранью, в депрессии доходил до побоев, доставалось и малышке. Стал приворовывать, грабить детей и стариков, в итоге — пять лет строгого режима. Пока он сидел, я развелась и с тетей переехали в Овидиополь. Дашка живет с ней, я же виделась с ней по выходным. Думала забрать ее сюда, да видно не судьба. Выпустили по амнистии “отца”. Нашел через знакомых тетю, стал законченным наркоманом, она говорит. Хочет найти меня и “рассчитаться за измену с падлой”. Чуть не увез дочку, спасибо соседям — отстояли. Боюсь я, он на все готов ради наркотиков. Валя сегодня привезла Дашутку, сейчас заходили ко мне по дороге перед обедом. Попробуй, Сашок, я тебя умоляю, а то сбегу без трудовой книжки — закончив свой рассказ, просила Анюта.

— Успокойся, сейчас узнаю, на месте ли Юрий Александрович, — пообещал Сашка, вытирая ее заплаканные глаза.

— Директор у себя, — ответила на его звонок секретарша.

Нечаев был на особом счету у директора завода, Два года назад тот доверил ему своего сына, которому был нужен трудовой стаж для поступления в институт. За этот год Сашка и Витя сдружились так, что встречались и вне работы, в основном, дома у Витиных родителей в микрорайоне Черемушек. Когда друзья засиживались допоздна, увлеченные рок-группами, Сашку оставляли спать в комнате Вити. За этот год он, проживший юношеские годы без отца, очень привязался к Юрию Санычу. Тот отвечал взаимностью, по-отечески помогая ему в житейских вопросах.

Проблема с расчетом Анны Задорожной была решена в течение двух часов. Анка, поцеловав Сашку на прощание, попросила в целях конспирации не искать ее и обещала, дать весточку, как только все наладится. Сашка долго и безуспешно ждал от нее письма, надоедал с расспросами Вале, пока та через полгода не сообщила , что Анка вышла замуж за своего бывшего одноклассника — капитана милиции и живут они под Киевом в городе Фастове, а также посоветовала Сашке не вспоминать этот эпизод и поскорее жениться. И еще сообщила она как-то при встрече одну как бы и не касающуюся весть — бывший Анютин муж умер от побоев при воровстве белья в Николаеве. Давно уже Сашка стал Александром Николаевичем, а его сын в честь хорошего доброго человека носит имя Юрия Александровича и по странному стечению обстоятельств внучку назвали Анкой. А старая мелодия до сих пор хранится в его фонотеке МР3 под номером один и не перестает звучать в его душе: “О, как люблю я тебя, мечтаю о тебе…”

ПАЛАТА

Сашку разбудил стон, раздавшийся совсем рядом. Он испуганно вздрогнул, повернулся и … сам застонал от неожиданной боли в животе, заставившей вспомнить события вчерашнего, как ему казалось, бесконечно длинного дня.

Три дня Нечаеву досаждала ноющая тупая боль в животе, и он сразу установил себе диагноз — отравление, как в том анекдоте — наверное что-то съел…

На четвертый день, поняв бесполезность процедур, самому себе прописанных — промывание желудка и клизму — в конец ослабевший, он решился зайти в заводской медпункт. Сестричка Валюша, уложив его на кушетку, путем нескольких приемов пульпации, категорично определила аппендицит и направила его в районную поликлинику на Слободке. Испугавшись за свою драгоценную жизнь и судя по Валиному беспокойству, Сашка дождался 135-го автобуса и старательно оберегая себя от пассажиров, не замечающих его болезненно сморщенную физиономию и как будто нарочно старавшихся сделать ему больно, доехал до такой желанной и знакомой по прошлому остановке «Базарчик», неподалеку от которой находилась районная поликлиника.

В поликлинике он совсем растерялся, когда его уложили на такую же стандартную, как и в медпункте, кушетку, и взяв анализ крови, через полтора часа подтвердили диагноз заводской медсестры.
К вечеру упавшего духом и телом Сашку после длительного турне почти по всем одесским клиникам из-за отсутствия мест, так как число жителей города летом утраивалось, а число койкомест упрямо стремилось к константе, привезли в приемный покой знаменитой «еврейской» больницы на Молдаванке. В полутемном, пропахшем карболкой вестибюле, разделенном фанерными перегородками на отсеки, он, всеми забытый, проваландался еще два томительных часа. За это время в приемный покой привезли троих пострадавших в автокатастрофе, одного из них сразу укатили на операцию, а соседа Сашки, за все время не подавшего ни звука, вынесли ногами вперед. Пульсирующая и пугающая боль в животе и появившийся при виде крови и мертвеца страх за свою так подорожавшую в последние часы жизнь, заставили его подняться и потребовать скорейшего решения своей участи. Уже в полубессознательном состоянии состоялось его переодевание и небрежное бритье лобка. Он пришел в себя на операционном столе. Медработники, негромко переговариваясь, готовили его к операции: привязывали запястья и лодыжки, а также делали местную анестезию. Боль постепенно отступала, и Сашка воспрянул духом и даже заговорил с моложавой симпатичной сестрой, попросив более тщательно укрыть его гениталии, так как ему стыдно.

— Стыдно, когда ничего не видно, — с лукавой усмешкой сказала та, все же тщательно подвернув простыню под бедра. Включили бестеневку, Сашка зажмурился от яркого света, а сестра промокнула холодную испарину, внезапно выступившую на его лбу.

Во время операции, которую проводил хирург Ковалев при участии двух молодых студентов-практикантов, Сашка чувствовал себя превосходно, тем более, что хирург отвлекал его внимание вопросами «за жизнь», а также пояснениями операции для старательно выслушивавших их сосредоточенных практикантов.

Как будто оперировали не его, а кого-то постороннего, он с интересом прислушивался к хрусту разрезаемых тканей и четким командам хирурга.

— Тебе будет больно во время операции два раза, — предупредил Василий Петрович, — когда вытащим твои кишки и когда будем возвращать их обратно. Терпи, казак!
Действительно, было так больно, что Сашка, как ни готовился к этому и решивший вытерпеть боль и показать, какой он сильный духом, все же хоть негромко, но закричал это неожиданное, знакомое по детским годам спасительное слово: «Ма-а — ма-а!»

И еще ему было стыдно признаться, почему в его кишках необычно много воды, но пришлось рассказать о своем дилетантском диагнозе: «что-то съел».

— А вот виновник твоего несчастья все же свидетельствует, что ты не что-то съел, а неосторожно ел, да и раньше два раза были приступы — вот они, спайки, — показал Василий Петрович после операции злополучный набухший отросток, — еще час или два, и он бы лопнул и натворил беды.. Повезло тебе, казак.

Сашка теперь и сам знал, что всему причиной стали кедровые орешки, привезенные мамой Ларисы из далекого Забайкалья, которые он так и не научился щелкать. Вспомнил он и приступы в детстве, которые мама лечила средством от глистов.

После операции ему казалось, что опять про него забыли, но вот пришли санитары и укатили Сашку в двадцать шестую палату, где переложили на свободную койку. Дежурная сестра на просьбу пить дала ему проглотить несколько таблеток, смазав влажным тампоном пересохшие и потрескавшиеся губы и, поправив одеяло, прошептала:

— Пока нельзя, миленький, потерпи до завтра. Усни, дружок, тут и болеутоляющее, и снотворное, наркоз-то проходит. Спокойной ночи.

И вот, проснувшись то ли от чужого, то ли от своего стона, вспоминая вчерашний долгий день и превозмогая боль, Сашка начал помаленьку осваиваться. Попробовал повернуться на койке лицом к стене, затем на другой бок — было больно, но терпимо. Через два больших окна с открытыми форточками, затянутыми марлей, в палату с шелестом листьев, с далеким скрежетом трамвая, с дикими стонами горлиц вливалась свежесть летнего погожего утра. Пока Нечаев ворочался туда-сюда на своей койке, он успел в общих чертах рассмотреть палату. Шесть кроватей умещалось в ней по три вдоль стен от двери до окон. Сашка лежал на второй от двери справа, а через широкий проход напротив сидел на койке сухонький старичок, обративший внимание на зашевелившегося новичка.

— Молодой человек, — произнес он с одесским акцентом, заметив, что ночной пациент ожил и пытается освоиться, — чтоб Вы были здоровы, Вам вчера дважды повезло. Во-первых, Вас успешно прооперировал сам Ковалев, а во-вторых Вас поселили в знаменитую палату, где лежал Утесов.

— И, в-третьих, — пробасил его сосед от окна, — что здесь временно поселился Борис Аронович.

Начался процесс знакомства и уже после завтрака Сашка, с пятнадцати лет живший по общежитиям, был знаком со всеми обитателями двадцать шестой и историями их болезней.

Борис Аронович, по его словам, имел классический геморрой. Сосед Б. А. Алексей — обладатель сочного баса и прооперированной язвы желудка, а другой его сосед Володя — человек примерно двадцати пяти лет, после операции на горле. Сосед Сашки, расположившийся у двери, Валерка — общительный подросток после удаления аппендикса. И другой его сосед — Дмитрий Иванович, старожил палаты с незаживающим швом после удаления грыжи и с незаживающей обидой на хирурга Ефимца, небрежно его заштопавшего.

Новичок, как водится в среде общего обитания людей, является некоторое время чужеродным элементом в сложившемся коллективе, а значит, объектом всевозможных розыгрышей и покупок, уровень которых соответствует интеллектуальному уровню коллектива и особенно его лидера.

С первых минут общения с обитателями палаты Сашка безошибочно определил, что в палате всеобщим авторитетом пользуется Алексей, крупного телосложения и приятной наружности человек, с располагающей улыбкой.

— Ну что ж, Саша, по уставу нашей палаты тебе предоставляется слово, — обратился он к Нечаеву, когда ходячие пациенты, а таковыми являлись все кроме новичка, вернувшись с завтрака, улеглись или уселись на свои кровати. Нечаев на цемзаводе был комсоргом цеха и, поднаторевший на анкетах, стал кратко и по существу излагать свои анкетные данные: год и место рождения, соцпроисхождение и т.д и т.п., но с недоумением заметил еле сдерживаемый смех «аборигенов». Не поняв причину происходящего, а смех уже звучал вполне откровенно, Сашка прервал свой рассказ, догадываясь, что купился.
— Саша, ты не на комсомольском собрании, а основной девиз нашей палаты — ни дня без анекдота, — подтвердил его догадку Алексей, — просим вступительный взнос.

— Понятно, в таком случае — анекдот насчет собраний, хотя не очень уверен в его свежести…

— Сам ври, но и другим врать не мешай — еще одна статья из нашего неписаного устава, никто не должен даже показать вид, что он уже слышал это раньше, ведь каждый может рассказать про одно и то же в своей интерпретации, — перебил его Дмитрий Иванович.

Саша любил анекдоты, но больше слушать, чем рассказывать, и как ни старался, помнил только особо ему понравившиеся. Один из них всплыл в его памяти.

— Как-то по инициативе Юнеско, — начал он, — решили провести мировой эксперимент на выживание и адаптацию на необитаемых островах людей определенной национальности. Остановились на англичанах, французах и русских. По три человека каждой национальности — двух мужчин и одну женщину — высадили на необитаемых островах сроком на один год. Через год инспекторское судно совершило обход островов.

На «британском» острове комиссия обнаружила выложенные из камня стены, разделяющие остров на три сектора, в которых совершенно автономно существовали оставленные годом ранее люди. На вопрос о таком обустройстве островной жизни англичане однозначно ответили, что при высадке их забыли познакомить.

“Французский” островок выглядел безлюдно и тоскливо. Экспертам предстала одинокая фигура убитой горем женщины, сквозь слезы рассказавшей о постигшей их остров драме. В первый же день, обуреваемые любовной страстью, оба месье погибли на дуэли.

И вот, наконец, авторитетная комиссия прибыла на остров высадки русской троицы. К удивлению экспертов, остров радовал взгляд возделанной нивой и аккуратно срубленной избушкой, из трубы которой курился легкий дымок. В избе на всю катушку функционировал самогонный аппарат, два мужика за столом, уставленном снедью, потягивая самогон, играли в карты.

— Где же ваша женщина? — обеспокоилась комиссия

— Какая женщина? — удивленно воскликнул один из них.

— Подожди, подожди, так это они про наш народ, — встрепенулся другой:

— Народ в поле. А у нас сейчас партийное собрание, решаем вопрос — кто сегодня вечером работает с массой.

По взрыву хохота в палате Сашка понял, что его дебют состоялся.

— Дядя Леша, теперь моя очередь, — нетерпеливо напомнил о своем существовании Валерка, — я про туалет расскажу.

И захлебываясь и глотая от волнения слова, парнишка поведал историю о лесном туалете.

— Собралось как-то зверье на субботник и отгрохали они себе туалет, чтобы все было как у людей. А на следующий день — ЧП лесного масштаба – разбито окно в новом туалете. Предводитель лесной братии Лев срочно созвал всех на собрание с конкретной повесткой дня: “Кто, когда и почему!?” Звери, естественно, не могли ослушаться, пришли, расселись по пенькам и гадают. Потом заметили, что зайчишка дрожит больше, чем обычно.

— Рассказывай, косой, как случилось, — рыкнул сердито Лева.

— Виноват, Лев Тигрович, — залепетал вконец окосевший от страха, Заяц, — заскочил, значит, утром пописать, а рядом товарищ Волк справлял большую нужду.

— Линяешь, косой? – спрашивает.

— Никак нет, — говорю.

Тут он меня использовал и небрежно в окошко выбросил.

Лев сделал соответствующее внушение и приказал виновнику застеклить окошко, а на следующий день история повторилась.

Опять собрание, и опять Зайца трясет, как осиновый лист.

— Ну, ты достал меня, Заяц, что случилось на этот раз? – грозно спросил Председатель.

— Простите, товарищ Председатель, простите, дорогие товарищи звери, черт попутал, — заверещал Зайчишка, — устроился я сегодня аккуратненько, слышу, кто-то рядом пыхтит. Присмотрелся – это Ежик скрючился.

— Ты линяешь, Ежик? – спросил я его.

— Нет, — говорит.

Вот я его и использовал, а дальше не помню, как в окно выскочил.

В палату с ведром и шваброй зашла нянечка, тетя Клава, и загнала всех на кровати.

Сашка, несмотря на то, что со вчерашнего дня ничего не пил, почувствовал острую необходимость опорожнить мочевой пузырь. Он вполголоса посоветовался со своим соседом Дмитрием Ивановичем, который предложил попросить у тети Клавы утку или же туго перевязать шов полотенцем и пройти в туалет самостоятельно. Так как Нечаеву первый способ и предмет больничного обихода не был знаком и в то же время стесняясь малознакомых людей и боясь оконфузиться, он выбрал второй и, тихонько ступая, благополучно сходил в туалет.

При входе в палату он нос к носу столкнулся с Ковалевым.

— Это что еще такое, — возмутился доктор, — как ты посмел, казак? Только полсуток прошло, как тебя заштопал. Что за безрассудное геройство? А, впрочем, молодец.

Осмотрев его и произведя необходимые указания дежурной сестре Оксане, он пожелал всем быстрого выздоровления и ушел домой, так как его смена давно закончилась.

— А вот мой анекдот, — вступил в соревнование Володя. — Однажды ловкий и бесстрашный парнишка спас тонувшего перед волнорезом еврейского мальчика и, естественно, не афишируя свою личность, скромненько ушел с пляжа. Через день в “Вечерней Одессе” объявление: “Человека, спасшего мальчика Леву Додика на пляже “Аркадия”, просят зайти по нижеуказанному адресу”. Спаситель-студент, существовавший на скромную сорокарублевую стипендию, обрадовался, надеясь на вознаграждение от благодарных родителей или, в крайнем случае, на халявный обед. После лекций в Политехе, не заходя в общежитие, он оказался на лестничной клетке по нижеуказанному адресу и, волнуясь, нажал кнопку звонка. Приоткрыв дверь, дородная матрона спросила, что ему надо.

— Я по объявлению в “Вечерке”, — произнес спаситель.

— Муня, иди скорее сюда, — обрадовано крикнула женщина вглубь квартиры, из открытой двери которой так ароматно запахло жареной кефалью и чесночным соусом.

— Так это Вы спасли нашего Левика? – поинтересовался Муня, выходя на площадку и подтягивая сползающие с огромного живота семейные трусы.

— Я, — ответил студент, краснея от смущения и глотая слюну от голода.

— А кепочка где? – Воскликнула в один голос чета Додиков.

На следующий день дремавшего лицом к стене Сашку разбудил раздавшийся над его ухом до боли знакомый с легкой хрипотцой курильщика женский голос, который он пытался и не мог забыть:

— Ну ты и задал мне работу, Саша. Я все больницы объехала, пока разыскала тебя.

— Ты зачем пришла, Лариса? — тихо прошептал, повернувшись к ней и увернувшись от ее губ, Сашка.

— Да вот, принесла тебе бульончик, сок… — делая вид, что не услышала вопрос, бодрым голосом продолжала Лариса, выставляя баночки на его тумбочку.

— Спасибо, и извини, что не позвонил на работу, думал, в медпункте знают мое место пребывания, — громко произнес Нечаев, заметив взгляды соседей, внимание которых не могло не могло не привлечь появление в палате молодой женщины, — ты позвони потом Подгорному или мастеру.

Лариса была привлекательной особой невысокого роста с ладно скроенной фигурой. Большие зеленые глаза, матовая кожа лица и пышные рыжие от природы волосы, маленький рот с пухлыми губками придавали ей загадочность. Этот загадочный томный взгляд в одночасье перевернул Сашкину душу.

Сашка слишком поздно понял, что Лора, как и ее покойный муж Витя Аверьянов, работавший в одном цеху с ней сменным мастером, была, если сказать помягче, неравнодушна к алкоголю. В те застойные годы пристрастие к алкоголю именовали вредной привычкой, а не болезнью и боролись с ней довольно безуспешно, как, впрочем, и в любые времена. В народе на непьющих смотрели, как на больных или пьющих при закрытых дверях, пьяных же жалели и говорили, что, дескать, с каждым может такое случиться. Постоянные застолья по любому поводу в доме Ларисы, будь то чей-то день рождения, поминки, дни получки чуть не сделали алкоголиком и самого Сашку. Осмыслив происходящее, он пытался вытащить Ларису из этого хмельного состояния. Напомнив, что от пьянства погиб в возрасте двадцати пяти лет ее муж, способный специалист Аверьянов, он старался уговорить прекратить пьянки и зажить трезвой жизнью, заниматься воспитанием дочки и повышением своего, как тогда говорили, общеобразовательно-культурного уровня. В дни ее прозрения они с удовольствием слушали оперу, смотрели балет, старались попасть на все новые спектакли одесских театров. Эти вечера Нечаев считал самыми прекрасными из прожитых в жизни. Но это состояние не бывало длительным и всегда заканчивалось безобразно. Только тот, кто имел несчастье жить с алкоголиком или самому испытать это пагубное пристрастие, знает, сколько душевных и физических сил требуется для преодоления этой зависимости. Тем более, что алкоголик никогда не считает себя больным. Сашку не покидала надежда вытащить Лору из этого омута, ему казалось, что с приездом ее матери все наладится. Антонина Ивановна, еще крепкая даурская казачка, погостив у дочери две недели, не выдержала шума большого города и уехала восвояси. Сашкины опасения показались ей напрасными, мол, очень любила своего покойного мужа, горюет. Может быть, Сашкины потуги и достигли бы положительного результата, если бы не обнаружил однажды после вечерней смены в постели рядом с пьяной Ларисой Алика Карапетяна. Заплаканная Ирочка уснула рядом с ними в кресле, обняв своего плюшевого медвежонка.

И вот теперь эта женщина сидит рядом и сыплет соль на еще кровоточащую душу Сашки. Это было свыше его сил. Сашка осторожно поднялся, нашарил под кроватью туфли и, стараясь быть вежливым, взял ее под руку:

— Давай выйдем отсюда поскорей.

На лестничной площадке они остановились и посмотрели друг другу в глаза. Оба понимали, что на их прошлой жизни поставлен крест, и это свидание будет последним.

— Прости, меня, непутевую, так мне и надо, — не выдержав, отвела взгляд Лариса, — но я тебе обещаю, что пить брошу. Тебе не придется переживать за Иринку, ей не будет стыдно за меня.

— Прости и ты меня, но если бы это произошло раньше… Живите счастливо, ты еще молода и красива, — сказал Нечаев, и, не оглядываясь, ушел в свою палату.

А очередь рассказывать анекдоты дошла до Бориса Ароновича.

Обратился как-то к раввину с просьбой о помощи многодетный Абрам:

— Помоги, ребе, нет сил и средств, а жена не унимается — каждый год рожает. Что бедному еврею делать?

Открыл раввин талмуд, полистал его и вычитал:

— Если один еврей жалуется на то, что его жена рожает каждый год, надо еврею вырезать одно бейцо.

Вырезали бедному Абраму одно бейцо.

На следующий год Абрам снова приходит с жалобой, мол, не помогло, снова родила Сара. Раввин опять обратился за помощью к священной иудейской книге и нашел ответ на вопрос:

— Если еврей жалуется на то, что жена родила после того, как ему вырезали одно бейцо, следует еврею вырезать и второе бейцо.

Через год совсем невероятное — Сара родила двойню. Бедный Абрам сам не свой идет к раввину за советом. Долго листал раввин талмуд, но в конце концов нашел мудрый совет:

— Если еврей жалуется на то, что его жена рожает каждый год и еврею вырезали оба бейца, а жена родила двойню, значит, не тому еврею резали бейца.

Счастливый Валерка раздавал съестное содержимое своей тумбочки — сегодня он будет обедать дома. Попрощавшись со обитателями палаты и медперсоналом, он попросил Алексея:

— Ну, пожалуйста, дядя Леша, расскажите что-нибудь на дорожку.

— Что ж, присядем, друзья. Садитесь поближе и ты, Зоечка, присаживайся, хватит вертеться, — усадил Алексей такую же непоседливую, как и ее старший брат, каждый день навещавшую его в больнице сестренку Валерки, и начал попутную историю.

После знакомства с парижскими достопримечательностями мистер Джонсон удобно расположился в одном уютном ресторанчике на Елисейских полях. Сделав заказ и закурив “гавану”, он окинул взглядом небольшой зал ресторана. В этот предвечерний час посетителей было совсем мало. За соседним столиком что-то степенно обсуждала за чашкой кофе пожилая, по всей видимости, супружеская пара. А через зал напротив стола англичанина, закинув ногу на ногу, с сигаретой в руке сидела молоденькая блондинка. Мистер Джонсон, в силу сложившихся семейных обстоятельств, путешествовал по Франции один и в первый раз в свои тридцать пять лет был в Париже. Ничто не омрачало безоблачного настроения жителя туманного Альбиона, решившего отдохнуть от повседневной и скучноватой жизни банковского служащего и по возможности развлечься, и он, уловив пристальный взгляд молодой особы из-за столика напротив, приветливо улыбнулся ей в ответ.

Девушка, подозвав гарсона, что-то торопливо написала на листке и, кокетливо послав воздушный поцелуй разочарованному Джонсону, походкой модели покинула зал. Гарсон передал записку мистеру Джонсону. Тот, ни слова не понимающий по-французски, попросил официанта перевести содержимое письма, предвкушая приятное знакомство. Официант, прочитав записку, побледнел, оглянулся по сторонам и попросил мистера пересесть за другой столик, отказавшись принести заказанные устрицы и вино. Возмущенный англичанин позвал хозяина ресторанчика, требуя объяснений. Низенький, с усиками под Чарли Чаплина, хозяин извинился и попытался уладить конфликт, но прочитав записку, попросил готового взорваться от бешенства мистера Джонсона покинуть его ресторан. Через несколько минут голодный и расстроенный, но желающий получить удовлетворение, английский турист входил в парижскую мэрию. Приветливо выслушав жалобу, мэр попросил предъявить записку, посланную таинственной незнакомкой. Прочитав ее, мэр закашлялся и, отводя смущенный взгляд, потребовал от незадачливого путешественника в течение трех часов покинуть Париж. Благо, что дело происходило в столице, возмущенный мистер Джонсон тут же прикатил в британское посольство. Посол, строгий седой господин, ознакомившись с загадочным листком, извинился перед своим соотечественником и, намекая на какое-то таинственное осложнение текущей международной обстановки, попросил его прервать путешествие по Франции и отбыть восвояси. Раздосадованный, но не желающий больше испытывать судьбу, в сопровождении сотрудника посольства мистер Джонсон был отправлен первым же пароходом на родину. На следующий день он в своей лондонской квартире за чашкой чая рассказывал жене о неудавшемся турне.

— Милый, — попросила миссис Джонсон своего уважаемого супруга, — покажи-ка мне эту злосчастную бумажку, как никак я уже десять лет преподаю французский в колледже и надеюсь, что смогу тебе помочь разобраться в этой мерзкой истории. Мистер Джонсон с пристрастием осмотрел содержимое карманов, кейса и чемоданов, но листка из записной книжки француженки исписанного каллиграфическим почерком, нигде не нашел, как будто его вовсе не существовало в природе…

— Не переживай, Александр, это несложно и, главное, почти не больно, — успокоил Дмитрий Иванович несколько взволнованного предстоящей экзекуцией — снятием швов со своего заживающего послеоперационного рубца Сашку. — Это у меня не зарастает, наверное, чем-то обожгли при операции, а у тебя срослось прекрасно. У Ковалева таких досадных мелочей не бывает. Он и Ефимец, как говорят в Одессе, две больших разницы. Вот одна история про врача по случаю.

— Это про того хирурга, что ножницы зашил в животе? — Спросил Володя.

— А вот послушайте, что случилось с одним моим знакомым, пусть будет Василием, который возвращался из командировки по рекламации.

В скором поезде № 23 Москва-Одесса познакомился Василий, работник нашего завода “Кинап” с прехорошенькой студенткой, после удачной сессии направляющейся к родителям в Одессу на каникулы. После посещения вагона-ресторана они поняли, что им не хватает отдельного купе. В переполненном поезде в разгар курортно-отпускного сезона такой вариант им не светил. Но девчонка была себе на уме.
— Вот что, Вася, — говорит она ему, — Ты кем работаешь, наладчиком, лечишь киноаппаратуру? Придется тебе на время стать доктором. Как только я зайду в свое купе, сделаю вид, что у меня колики в животе. А ты в это время покрутись недалеко в коридоре.

Как договорились, так и сделали. Через некоторое время наша “актриса” начала стонать и закатывать глаза, корчиться и хвататься руками за живот так естественно, что соседи перепугались не на шутку. Кто предлагает воду, кто прилечь, кто таблетку анальгина и естественно пошли искать врача. А “врач” тут как тут. Заскочил к себе, захватил свою сумку с инструментами и быстро направился в купе с пострадавшей, уложил девушку на нижнюю полку, пощупал пульс и попросил попутчиков удалиться на время осмотра больной, закрыв дверь на защелку. Взволнованные пассажиры толпились в коридоре перед закрытым купе, слушая непрекращающиеся стоны и благодаря судьбу, что врач оказался в поезде и совсем кстати в их вагоне. Минут через десять стоны прекратились, а еще через пару минут вышел Вася и успокоил пассажиров:

— С больной все в порядке, пришлось сделать укольчик, теперь ей необходим покой и отдых. Если приступ повторится, позовите меня, сделаем повторную инъекцию. Пассажиры стали расходиться по своим местам, а один почтенный старичок, поманив пальцем новоиспеченного “доктора”, тихонько сделал ему замечание:

— Эх ты, Склифосовский, застегни ширинку, шприц простудишь!

Прошло много лет с тех пор, как Сашка покинул “еврейскую” больницу, но на всю жизнь в памяти осталась и 26-я палата, и ее пациенты, доказавшие на деле великую силу “смехотерапии”. А годы, прожитые в Одессе, в этом никогда не унывающем и незабываемом городе, считает он самыми яркими и счастливыми в своей жизни.