Это было, было

imageВсе в Москве было дефицитом. Места в детские ясли в том числе. Когда пришло время отрывать дочь от груди и заняться поисками работы, я пошла в районо /районный отдел народного образования почему-то распределял малышей в ясли/, на прием к юристу. Пожилая грузная армянка была безаппеляционной: мест нет, не будет и не ждите. “Запишу Вас как молодую вдову в очередь остронуждающихся под номером 9 625”. “А по сколько номеров в год продвигается?” “По шесть — десять”. В уме я подсчитала, что наша очередь подойдет как раз к выпускному балу моей Любашки. Что же делать? “В яслях катастрофически не хватает нянь, воспитательниц. Их дети поступают тут же, с выходом матери на работу”,- мудрая женщина выжидающе смотрела на меня из-под очков. “Я кончила университет”,- робко поднимала я себе цену. “Ну, тогда ждите”,- был приговор.

По неписанному справедливому закону ребенок не зачислялся в группу, где работала его мать. Конечно, любая не спускала бы родное чадо с рук, что привело бы к непоправимому стрессу весь детский коллектив. Так, занимаясь “носиками-курносиками” 1 группы, я весь рабочий день слышала или додумывала плач своей доченьки.

За чистоту, вернее, за ее отсутствие, снимали семь шкур. Чашки нужно было мыть одним раствором, столы — другим, горшки, естественно, третьим. Дети не раздражали вообще. Не помню, почему и с какого времени я развиваю в себе умение влезть в чужую кожу. В малышовую — запросто. Ни с чем не сравнить неподдельное горе ребенка, которого мать приводит, переодевает, а потом на целый длинный-длинный день скрывается за дверью, оставляя одного, одного на белом свете, в толпе таких же несчастных.

Сочувствие к “коллегам” дочери, а также педагогические гены /мама-учительница безгранично любила чужих детей/ ускорили мою карьеру: из воспитательницы, работавшей с 7 утра до 2 часов дня или с часу дня до “последнего ребенка”, я стала “педагогом” с 10 до 17.00., имевшей право регулировать и контролировать работу с детьми. Оказалось, что надевание колец на пирамидку, застегивание пуговиц и игра в “ку-ку” давно теоретически описаны, обоснованы и одобрены министерствами и экспертами. Мне было интересно наблюдать, как из сопливого дичка постепенно вылуплялся “лидер” или “ведомый”. Такой же восторг я встречаю у любителей-садоводов комнатных растений: только что — семечко, потом — нежный росток, а после неустанных усилий, нежности, воды, солнца и добрых слов — вполне крепенький цветок на уверенном стебле.

В советских яслях детям-то было “не фонтан”, а текучесть кадров была необыкновенная. Ни дармовые харчи, ни сменная работа в белом халате не задерживали воспитательниц, даже лимитчиц. А мало-мальски старательных женщин ждал рост по службе. Может быть, благодаря университетскому диплому, может быть, из-за преданности своим ста двадцати товарищам от года до трех, я была назначена заведующей своими же яслями.

Этот факт понравился не всем. На одном из постоянных совещаний заведующих в райздравотделе тетки с химической завивкой и в кримпленовых платьях возмущались: «Мы по пятнадцать лет унитазы чистили, прежде чем дослужились до поста заведующей! А эта — нет и году стажа!” Гнев тетенек вполне понятен, но такими были советские законы: человек с высшим образованием /даже заочным/ всегда получал свою добавку к званию, к “зряплате” и прочим параграфам. Я хотела было застыдиться университетского диплома и в порыве эмоций отказаться от высокой оплаты. Но потом вспомнила, что с 1917 года в стране — бесплатное высшее образование, и все эти тетки, рожденные явно после великой даты, вполне могли протоптать дорожку к вузу, выслушать десять тысяч лекций, прочесть двадцать тысяч книг, монографий, статей, выдержать сотню-другую экзаменов, написать худо-бедно дипломную работу, защитить ее — вместо 15 лет грязных унитазов. А раз они этого не сделали — значит, им не хватило трудолюбия. Или ума. Тогда унитазы — в самый раз.

Я ведь тоже заведующей стала не от хорошей жизни, себя-то я видела в толстом журнале, в скандальной газете, на худой конец — на киностудии, хлопушкой хлопающей. Не судьба.

С заведующими я явно не спелась, не подружилась. Понедельничные “совещания” обычно были переливанием из пустого в порожнее, о детях не шла речь вообще. Меня удивляло, что в небогатом райздравотделе существовала должность “заведующая парткабинетом”. Очкастая особа без возраста

/было похоже, что ей 40, 50 и 60 одновременно/ держалась величественно, говорила безграмотно и поощряла подхалимов. Любопытство подтолкнуло меня как-то раз открыть дверь в святая святых — на плюшевой малиновой скатерти парткабинета лежало несколько номеров дефицитнейшего журнала “Бурда”. Это изумило. Коммунисты, с одной стороны, держались так, будто в туалет вообще не ходили, а кормились исключительно идеями и тезисами. С другой стороны, в бытовом отношении они были земнее самых земноводных и пресмыкающихся. Однажды в здании театра было очередное собрание, которое обычно заканчивалось раздачей “заказов”

/в прозрачные пакетики были сложены дефицитные продукты разной ценности по принципу “кило говна — кило сахару”/. У всех — семьи, у всех — дети, все хотели бы за три часа слушания идеологической тягомотины порадовать вечером близких гречневой кашей или вареной сгущенкой, да и болгарский кетчуп был еще из “заморских” продуктов. Очередь была возбуждена. Вдруг в зале появилась хранительница ленинской комнаты, растолкала несчастных необремененных близостью к святыням, заграбастала 4 “заказа”, поправила свалившийся в бою шиньон /спросите у бабушек, что это такое/ и понесла свое тело туда, где жратвой нужно будет поделиться с такими же верными апологетами идеи.

Вскоре началась перестройка. Наивна ли я, что верила сказкам Горбачева? Мне нравилось, что он ходил по цехам, что у него умная жена, что оба они знали, кто такая Моника Вити, что стало можно мыслить вразрез с начальством.

Стали перестраиваться и в райздравотделе. Я, наконец, могла сказать открыто, что “хорошие ясли” — то же самое, что “хорошая тюрьма”. Тетенька-партийка кабинет свой закрыла, спустилась в народ, стала говорить новыми фразами, но нутро-то оставалось прежним. Однажды, говоря о пристальном внимании к каждой отдельной личности, она совсем гладко вкрапила привычную с малолетства мысль: «Кадры решают все”.

Мне уже было не страшно встать и сказать: «Больше на ваши понедельничные совещания я приходить не стану. У меня в яслях каждая пара рук на счету, а вы здесь мелете чушь, да еще Сталина цитируете”. Немая сцена.

Я, конечно, сгустила тучи над своей головой. Мне припомнили мою смелость и когда распределяли деньги на оборудование, и когда утверждали дополнительные штатные единицы, и даже когда я принесла заявление об увольнении “в связи с тем, что выхожу замуж и уезжаю в Болгарию”. “Изменница Родины!”- кричали на меня заведующая уже непартийным кабинетом и ее подружка из отдела кадров. Но все документы уже прошли ОВИР, билеты на самолет лежали в сумке, до танков перед Белым домом оставалось три года — я покинула дорогую Москву.