Мои Березы /эссе/

imageЯ хожу гулять всегда та определенному маршруту — к бёрезам, а по дороге к ним выхожу к бассейну /Драгалевекое озеро/ и около нега на пологих скамейках отдыхаю: и загораю, когда есть, солнце. Потом перехожу поток, поднимаюсь немного в гору и выхожу к березам. Не было ни разу, чтобы моя встреча с березами была одинаковой. Теперь я решила рассказывать о каждой новой встрече, хотя не грех вспомнить и прежние, самые яркие.

Эти березы я знала давно, когда только посадили, лиственный лес. Он вырос на глазах и теперь его не отличишь от самых старых посадок. А до этого были рытвины, неглубокие овраги, ямы, заросшие бурьяном. Человек, который руководил посадкой, был со вкусам — он собрал саженцы берез в одном месте, и получилась прекрасная роща. Она начинается в осиновике отдельными или группами берез, а потом уж идут сплошняком.

Я долго болела, мне не разрешали подниматься в гору, а когда все более или менее пришло в норму, я отправилась к березам. Была поздняя зима, почти, начало весны, перед утром выпал пушистый снег и ярко светило солнце. Со мной увязалась соседская собака, которая все время лезла лизаться, и мне было ужасно весело. Я только вернулась из Москвы, была полна впечатлениями от встреч. Они наполняли меня радостью, и вот в таком состоянии отправилась в лес. Он был весь в снегу, листва еще не показалась на ветвях и лиственные деревья стояли голые. Их стволы уходили ввысь, в нёбо, и оттуда лилась безудержная синева. Было ощущение, что деревья излучают солнечный, свет, что они „горят” светом, светом каким-то потусторонним – как говорил Виктор Никитьевич Лазарев, они были свечами, зажженными, во славу Божью. Это ощущение было настолько реально, что в моей голове, отравленной искусством, переживанием десятков сотен картин, тут же пронеслась ассоциация с картинами Ель Греко /или всей эпохи Барроко/, в которых свет идет не от реального источника, а от Божественного младенца на коленях. Богоматери. По лицам склонившейся матери и святых движутся блики от этого Божественного света, резко белеет пелена, на которой лежит Младенец, а все остальные части, картины уходят в полумрак.

Прошло совсем немного времени, но уже наступила весна, хотя и не бурная. Я опять пошла к березам, но в этот раз по широкой тропинке вглубь. И застыла от восторга — множество берез все еще голыми стволами, устремились в высь, и звучала мощная органная музыка. Действительно стволы напоминали трубы органа, в них было много свободного ритма и великой стройности — может потому, что ветви берез начинаются на большой высоте, и стволы остаются чистыми, строго вертикальными, прекрасными в своей какой-то девственности.

Лето становилось все конкретнее. В Болгарии весна коротка в отличие от долгой и солнечной осени. Иногда ей даже нет времени по настоящему пережить. Так быстро появляется зелень. Вначале она светла, волнует своей свежестью, чистотой зеленого тона. Такими были клейкие листочки на березах, которые с каждым днем становились все гуще. Глаз уже видел не только стволы, но эту чистую зелень, которая скрыла розовеющие и лиловеющие весной вершины берез /а как было красиво это розово-лиловое марево в глубоком синем, просторе неба…/. Менялось настроение — от былой торжественности органной музыки сердце переходило к веселью, которое заполняло душу. Я стояла, задрав голову, и весело смеялась, смеялась беспричинно, просто от радости жизни. /Вероятно, такие слова звучат банально, в духе старой, русской литературы, но ведь было именно так и было прекрасно./

imageС каждым днем зелень сгущалась, через нее уже трудно было просматривать небо, и вот тогда произошло новое «открытие». Если по тропинке идти не со стороны бассейна, как это я делала всегда, а с противоположной стороны, то надо пройти осиновый лес, перемешанный елями. Эта часть пути всегда темна, а в густых пространствах леса по сторонам при богатом воображении можно почувствовать жизнь чего-то неведомого.

Задумавшись, опустив голову, я шла по темной тропинке, и вдруг на меня брызнул свет — с обеих сторон дорожки уже не было елей, а стояли березы, наполненные светом. Это было так празднично, как яркая декорация оперного спектакля, открывшаяся после поднятия театрального занавеса. Например, вторая картина «Дон Карлос». Свет пробивался через ветви, все кругом и вверху, и внизу ярко зеленело, пропали все лешие. Им просто в этом царстве берендеев не было места…

А вчера был сумрачный день и вдруг стволы берез потеряли свою материальность, Сейчас уже ранняя осень, и свет не такой яркий. Стволы стали ровными, холодного пастельного тона и перенесли меня в мир картин Борисова Мусатова. Этим августом, за несколько дней до знаменитого путча, я пошла на выставку «Русский модерн» в новую Третьяковку на Крымском валу. На ней было много известных мне вещей, и переживать их мне уже не хотелось, не очень понравилась и экспозиция выставки, но все искупалось моими «открытиями» — ведь каждый их делает для себя и никакие это не открытия, а просто прямое обогащение души. Вот таким обогащением для меня оказались две незнакомые мне работы Мусатова. Я знала его программные вещи, а тук как стихи Фета — легкие, прозрачные и бездна вкуса. Я бродила по саду Мусатова вместе с одетыми в белое женщинами, легко дотрагивалась до деревьев, и ощущение было нереальности и душевного наслаждения. Вот такими были несколько белых деревьев, вышедших из общего хоровода. Их было пять, шесть и они только недавно начали свою древесную жизнь: тонкие, хрупкие, как девочки, вступившие в новую для себя обстановку.

Вообще, совершенно спонтанно, я обращаюсь по-разному к разным деревьям — сестрички, тетушки, доченьки. Только вот бабушек нет. Почему это? Но есть одна особенно белоствольная, с гладкой корой, со средне толстым, ровным и мощным стволом, как самая прекрасная в мире женщина. Не могу понять почему, но даже когда вокруг тень, она ярко освещена солнцем. Я всегда стою около нее, ощущая ладонью гладкость коры. И наоборот — есть люди, которые удивительно едины с миром берез. Я вижу лица, мелькающую тень среди ветвей и стволов, машу им рукой и иду домой.

Сентябрь 1991 года
Драгалевцы