Литератор Лев Аннинский: «В России ничего никогда ничему не равно»

imageКниги бывают разные. Одни, увидев свет, но не найдя читателей, угасают в гордом одиночестве. А случается, книга еще не вышла, а ее уже все ждут. Поэтому, когда появилась у нас в Иркутске, буквально на днях, да еще вместе с интересным автором Л.А. Аннинским, его книга «Век мой, зверь мой…» — это событие и стало для нас настоящим праздником. Такой праздник (кстати, уже не первый) подарил нам издатель Г.К. Сапронов, только что выпустивший новую книгу. Казалось бы, любители поэзии о творчестве Евгения Евтушенко и Булата Окуджавы, Михаила Светлова и Роберта Рождественского знают все (в книге представлены 34 выдающихся поэта прошлого века — от Александра Блока до Иосифа Бродского), но, пожалуй, лишь в первом приближении. Оказывается, любимых поэтов можно увидеть в новом измерении, а правильнее сказать, — осмыслении, если попытаться «осознать наш менталитет и как он отражался в поэзии, может быть, самого драматичного века в отечественной истории».

— Лев Александрович, давайте сразу, как принято говорить, возьмем быка за рога: почему такое жесткое заглавие — «Век мой, зверь мой…»? И дальше: «…русское, советское, всемирное свидетельство стиха»?

— Ну, это же Мандельштам — «Век мой, зверь мой… Кто сумеет заглянуть в твои зрачки и своею кровью склеить двух столетий позвонки». Я взял первые строчки, чтобы передать ощущение того, что он — век — конечно, зверь. Но он все-таки мой! А затем понятно, какие мотивы прослеживаются: русское, советское. Советское, между прочим, очень часто отделяется от русского. Я не хочу отделять. Ну, а всемирное — так русская культура всегда была всемирной. Что касается свидетельства стиха — это не история стиха и не история поэзии — это история нашей ментальности, которая рассказана через поэзию.

— В книге 34 поэта. Однако нет Дмитрия Кедрина, Андрея Вознесенского, Константина Симонова, Беллы Ахмадулиной…

— Не все сразу. Мы договорились с одним из лучших издателей России Геннадием Сапроновым о том, что реализуем определенный проект. Над ним я сейчас и работаю. Там будут и перечисленные вами поэты.

— Одним словом, поезд еще не ушел?

— Если в нашем составе пять вагонов, то пока тронулись только два.

— Лев Александрович, позвольте полюбопытствовать, как вы относитесь к фестивальному движению в поэзии. Если не ошибаюсь, вы были гостем первого Байкальского международного фестиваля.

— Ну, полезные вещи, назовем их новые книги, в принципе, должны появляться и вне зависимости от фестивалей.

— Однако между „должны” и „появляются” иногда большая дистанция лежит…

— Это естественно. Что-то пишется, что-то переживается, где-то появляется быстрее, медленнее… Иногда поэты на фестивалях читают стихи друг другу, а случается, не хотят друг друга слушать, хотя читать-то надо. Когда Евгений Александрович Евтушенко в первый раз заорганизовал нас в такую поэтическую бригаду и поехали мы по городам Сибири, начиная с Иркутска, тогда, на встречах с читателями, слушая горячие споры, часто закрадывалась робкая мысль, что все как-то сдвигается с мертвой точки. По-моему, поэтические фестивали – дело, несомненно, полезное. Там часы можно сверять.

— Есть такое довольно распространенное мнение, что влияние литературы на жизнь не особенно велико. Я об этом говорил с известным критиком Игорем Золотусским, он — один из тех, кто твердо в этом убежден. Ведь взять хотя бы прошлый век — зверь ваш – сколько в нем было посеяно разумного, доброго, вечного… А всходы не радуют, как будто почву насквозь шлаками пропитали. Потрясения валятся на нас одно за другим, и пока конца им не видно.

— И вас, разумеется, интересует, как при всем этом жить? Сразу скажу, Игорь Золотусский — очень близкий мне в критике человек. Однако в данном случае я не склонен все сводить к тому, насколько слово влияет на нашу жизнь. Человечество неисправимо. Это мы так думали, что его можно исправить, перековать… Теперь я пришел к выводу — по своей природе человечество все-таки неисправимо. Да и меняется оно очень медленно. Не нужно думать, что через два поколения все станут такими славными и честными — землю попашут, попишут стихи. Нет, конечно. Пахать землю было трудно, и будет трудно. Писать стихи было трудно, и будет трудно. Человеческая природа жестока. А через слово эта человеческая природа сама с собой борется. Для этого нужен Бог. Или мысль о Боге. Но, так или иначе, мы пытаемся влиять на жизнь. И сейчас — тоже.

— А верно ли говорят, что у поэтов есть такой обычай: входя в круг, оплевывать друг друга. Или это злые языки им только приписывают?

— Обычай — приветствовать друг друга. Дело в том, что каждый поэт — это такая неповторимая индивидуальность, что другие индивидуальности им воспринимаются довольно сложно. А поскольку все поэты, кроме того, еще и нормальные люди (правда, чем круче поэт, тем меньше в нем нормы…).

— По-моему, это как раз то, что надо — таланту претят какие-то рамки.

— Вот поэтому, когда они — поэты — общаются, им трудно находить общий язык. Но зато мир, который их слушает, легче находит общий язык, когда находится под воздействием разных поэтов.

— Кстати, раньше все поэты, писатели и критики, если можно так выразиться, жили в одной коммуналке — был один Союз писателей, чем-то напоминавший «единый могучий Советский Союз». А нынче писательских союзов расплодилось чуть ли не как кандидатов в депутаты. У нас в Иркутске, говорят, уже целых три. Насколько мне известно, ни Пушкин, ни Толстой ни в какие писательские союзы не входили и вроде бы не пострадали от этого. Потому и хочу спросить: этот «переезд» в отдельные писательские «квартиры» по убеждениям особой пользы не принес? Или я ошибаюсь?

— Да нет, не ошибаетесь. Вы просто констатируете факт о разделе. Мне, например, совершенно не нужно это размежевание. Я никогда его не признавал. И, по-моему, абсолютно случайно попал в один из трех московских Союзов писателей. Когда-то Василий Васильевич Розанов сказал: «Гуляй, душенька, гуляй, славная, а вечерком и к обедне…». Дайте погулять людям творческим. Погуляют врозь, а потом опять соберутся и снова вместе поживут. А еще через пару эпох снова разойдутся…

— И как к этому нужно относиться?

— Абсолютно спокойно. К сожалению, тут все естественно. Если бы это было наоборот, тогда бы мы не разделились.

— Лев Александрович, нынче много слез пролито по поводу упадка культуры. Эта ситуация как-то проецируется на поэзию? Скажем, в иркутских масштабах или в российских?

— Проецируются, разумеется. Вот простой пример. В Иркутске живет один из лучших российских художников Сергей Элоян. Он же прекрасно иллюстрировал нашу книгу. В вашем городе, как я уже упоминал, работает один из самых серьезных российских издателей Геннадий Сапронов, не убоюсь сказать, наследник Суворина, Сытина… Названные имена так просто не появляются. Конечно, в последние годы наша культура не раз заставляла нас огорчаться, но, как видите, есть чему и порадоваться. Тут важно понять главное — культура никуда не делась. Сейчас пишутся замечательные тексты. До конца жизни очень продуктивно работал Виктор Астафьев, и нынче очень серьезно работает много способных писателей… Верно, иногда их не слышно, но это именно потому, что они работают. А другого типа творцы кричат, что все погано, что все построено на сперме, на наркоте, кричат, что все, что есть — один сплошной унитаз. Кричат громче других, да только все это от литературной импотенции.

— А вам не кажется, что те, кто кричат, а точнее, та продукция, выходящая из-под того натужного крика, она как бы заглушает, а может, притормаживает серьезные произведения, которым давно пора занять достойное место среди настоящей литературы. У меня такое ощущение, что Маринина и Донцова — чуть ли не главные писатели земли русской, судя по тиражам и количеству наименований. Я, конечно, понимаю, что, к счастью, это не спектакль, но ведь и плохая декорация глаз не радует.

— Кстати, Маринину, поставившую, как вы справедливо заметили, рекорд по тиражам, как-то спросили: «Скажите, а какое духовное послание вы адресуете миллионам своих читателей?» Она ответила: «Что я вам, Достоевский?» А с Донцовой я однажды познакомился и, чтобы ей сделать приятное, сказал: «Вы знаете, Агриппина Аркадьевна, у нас дома есть ваши книги». Теперь послушайте, что я от нее услышал: «Лев Александрович, я вас прошу их не читать». Короче, все понимают эти славные женщины. Они работают на тех же читателей. Но каждый читатель одновременно — особь, индивид и личность. На особь работает наша продуктовая система, на индивида — беллетристика. Она помогает индивиду, как атому, восстановиться и релаксироваться. А на личность работает серьезная литература. Ее читать сложно. Но от этого она не становится менее интересной.

— А если говорить об этой самой серьезной литературе в части объема изданий, ну, скажем, возьмем доперестроечные годы и последнее время — когда такой литературы издавалось больше: тогда или сейчас?

— Статистика нас уверяет, что сейчас число и той, и другой литературы по объемам выпускаемых изданий сравнялось. Мы же — самое читающее государство в мире: при советской власти читали черт знает, что и сейчас читаем всякую абракадабру. Казалось бы, читать стали меньше, больше смотрят телевизор, многие находятся во власти жестовой культуры и т.д. Но поверьте мне — это, к счастью, не так. Нынче издаются изумительные тексты, выходят в свет уникальные книги — шедевры издательского дела. Библиотеки буквально ломятся от хороших произведений, которых еще недавно нельзя было издать и запрещалось читать. Сейчас все есть. Вопрос только в том, каким образом самому организовать свое время так, чтобы его хватило и на серьезную литературу. Она стоит на полках, и, я думаю, ее начнут читать. Естественно — не все. Каждый должен дорасти до нее сам.

— Ну, тогда мне остается задать вам последний вопрос. С поэтов мы начали этот разговор, ими и закончим. Вы согласны с Евгением Александровичем Евтушенко, что «поэт в России больше, чем поэт». Или это просто строчка на высокой ноте?

— Нет, это не просто строчка. Народ, между прочим, ответил Евтушенко: «Стакан в России больше, чем стакан». Вообще я должен заметить, что в России ничего никогда ничему не равно. Мы не тот народ, который обладает чувством меры. Мы — народ безмерный и в добре, и в зле. Так что, все в России больше, чем мы думаем. И поэт, конечно, был и всегда будет больше, чем поэт, или бесконечно меньше, если он поэт мерзкий, подлый и проповедует цветы зла. Но сам себе поэт равен быть не может.

— А если говорить о поэзии как о чем-то изящном?

— Она изящна лишь в первом приближении, она должна взламывать собственное изящество и воздыматься к Богу, к причине Космоса, к Последней Истине — вот это в России, пожалуйста. А изящества больше у французов, у нас — больше правдолюбия…

— Наверное, поэтому в родном Отечестве «когда б вы знали, из какого сора растут стихи не ведая стыда…»

— Совершенно верно. Точнее Анны Андреевны трудно сказать.