Алиса Фрейндлих: «Святое слово — Совесть»

imageКеворк Кеворкян: Какой вопрос Вы чаще всего задаете себе?

А.Фрейндлих: Я часто спрашиваю, достаточно ли я сама соответствую тому уровню, который предъявляю окружающим.

— А чего Вы хотите от них?

— Хочу их видеть добрыми и справедливыми. Я люблю людей, поглощенных своей работой, от чего появляется искра, которая и движет миром.

— Есть люди, которых не захватила полностью работа, но ведь они в этом не виноваты.

— Да, конечно, тому есть причины, они существуют вне человека и трудно преодолимы. Но множество причин и внутри личности, например, многие считают, что они явились на свет как подарок всем нам … Сам факт их существования достаточен для таких людей. Я не приемлю такой позиции.

— А Вы себя не ощущали таким подарком …

— Ну, может быть, только на Новый год … Шучу, конечно.

— Чувствовали ли Вы себя неуверенной?

— Да. Тридцать лет работаю в театре и перед каждой премьерой чувствую себя неуверенно, никогда не знаю, какой станет первая встреча со зрителем. Но эта неуверенность продуктивна, она заставляет меня максимально мобилизоваться.

— Кого Вы ищете в таких случаях, я имею в виду, в театре – к кому Вам хочется зайти, подойти?

— Перед премьерой все мои чувства обращены внутрь, в этот момент никто не может мне помочь.

— Что Вы себе представляете в такие минуты?

— Это зависит от роли. Обычно не могу спать ночью, и во время бессонницы будто бы кто-то внутри меня подсказывает решение роли, я смотрю никому не видимый фильм … А увижу ли этот фильм, становлюсь увереннее в себе.

— Какой последний фильм Вы видели во сне?

— К сожалению, он был отрывочным, что отразилось на моей работе в “На дне” Горького. Я играла Настю, но недовольна, особенно собой. Слишком много традиций вокруг этой пьесы, да и около роли – возможно, это мне мешало.

— Поговорим о войне. Что она оставила в Вас?

— Я часто возвращаюсь к тому времени, была ребенком, а детство сильно отпечатывается в памяти. И как Вам ни покажется парадоксально, я запомнила те мгновенья, когда в нечеловеческих условиях блокады мы искали положительные эмоции.

— Что Вы имеете в виду?

— Человек склонен к самозащите, и даже в самых чудовищных ситуациях он ищет положительные моменты. Помню, например, какое бурное веселье наступало среди нас, детей, когда бабушка угощала нас чаем – кипятком с каплей лимонной кислоты! Представьте себе эту абсурдную ситуацию – блокада и трое детей, которые веселятся! Видимо, это инстинкт самосохранения.

— Как Вы лечитесь от того детства?

— Я не лечусь, даже не пытаюсь. Знаю, что только тот, что страдал, способен на мудрость душевную. Поэтому не стоит исторгать из памяти драматические воспоминания. Они особенно полезны для творчества.

— Кому сегодня Вы служите больше всего?

— Просто людям. И очень расчитываю на то, что получу от них обратно. Это такой взаимный энергетический обмен, который пополняет мои ресурсы.

— Элем Климов сказал, что Ваше воздействие на зрителей — неразрешимая загадка. Скажите честно, существует ли нечто подобное?

— Когда я вижу себя на экране, я только злюсь! Потому что знаю, что могу сыграть свою роль лучше. Кроме того, я ощущаю как театральная актриса – в театре роль постоянно видоизменяется и совершенствуется. А кинообраз, зафиксированный раз и навсегда, вызывает во мне только досаду …

— Что случается с Вами особенно редко?

— Особенно редко? Все же, видимо, это чувство удовлетворения. И покой – это бывает со мной очень редко.

— Каких людей Вы не любите?

— Не люблю людей, которые делают что-то приблизительно, не отдаваясь полностью, которые себя берегут и щадят. Эти люди лишены эмоций. Мне не интересны люди, которые не отдают душу.

— Есть ли что-то, что Вы не любите в советском театре?

— Мне думается, что вопреки всем предсказаниям театр не умрет никогда. Он может свернуть в сторону, иметь вершины и падения, как любое искусство, но не умрет. Гарантией тому – эмоциональность театрального искусства, им человек очищает свою душу. Но театр должен иметь статус творческого организма, а не зрелищного предприятия. Нельзя делать из театра учреждение!

— То есть, что Вы отвечаете?

— Театр не должен превратиться просто в место собрания публики. Мне это не нравится. Еще мне не нравится желание некоторых людей програмировать театральное творчество. Искусство не может быть программировано. Нельзя же сказать композитору: за этот квартал ты должен написать 3 фуги, 2 кантаты и одну симфонию… Так нельзя.

— Как Вам работалось с Тарковским?

— Это был необыкновенно интересный человек, в нем преобладал живописец, а не режиссер – он видел фильм, как картину в своем внутреннем мире, а после воплощал ее через актеров.

— Передал ли он Вам это свое видение?

— Он не рассказывал, каким именно видел образ. Он работал иначе. Для каждой роли нужна эмоция – он начинал читать мне стихи, чтобы нужная эмоция проклюнулась во мне. Так он достигал состояния, необходимого мне для роли.

— Мы уже заканчиваем нашу беседу. Какое слово святое для Вас?

— Совесть.

— Когда Вы сделали этот выбор?

— Так меня воспитали. Мне повезло и с родителями, и с педагогами; судьба распорядилась так, что рядом со мной всегда были замечательные люди.

— А когда совесть становится дефицитом?

— Когда человек начинает ощущать себя чем-то более великим, чем другие люди, тогда разболевается его совесть.

27 декабря 1987 года (печатается в сокращении)Перевела Л.Д.