Встречи Кеворка Кеворкяна. Алексей Герман:“Атака – с первого кадра до последнего!”

imageОчарование Германа грубовато – пока не привыкнешь; и так как он был в студии в Останкино, а я тут, в Софии, трудно было сориентироваться, достаточно ли он был к нам расположен. А я дважды спутал его имя-отчество с отцовским: мне жаль, что не поговорили подольше об этом интересном советском писателе (Юрий Георгиевич Герман – прим.перев.).

После нашего разговора друзья говорили мне, что “старые кадры” остались недовольны интервью.

А я перепрочел текст раз 7-8 и не нашел в нем ничего предосудительного. Возможно, что кому-то Герман показался слишком прямолинейным , но сам он сказал: “Высокие идеалы не могут отстаиваться общими фразами.” И еще сказал (но не в нашем интервью): “Почему мы все боимся? Потому что не знаем, кто в прошлом угнетал художников”.

К.К.: за 20 лет Вы создали три с половиной фильма. У вас 3 строгих выговора, 2 штрафа за испорченный материал. А сейчас Вы в первых рядах советского кино. Сожалеете ли о неснятых фильмах?

А.Г.: Нет, нет, не сожалею абсолютно. Просто каждый существует в своем темпераменте. Один работает быстро, другой – медленно. Даже Григорий Козинцев – классик нашего кино – тоже с 1956 г. снял всего три фильма. Разумеется, нервы поистрепались, мог бы работать и веселее, порой я даже испытывал известные колебания под натиском начальства … Но на судьбу свою не жалуюсь. Тем более, что сейчас все перевернулось с ног на голову, все выглядит оптимистично. Такой финал бывает только в сказках Андерсена. Но сейчас можно не ловчить, сейчас можешь быть абсолютно откровенен.

— Где-то Вы сказали, что кино может заниматься только атакующий человек. Атака –против кого, чего?

— Атака может быть против позиции партнера, против плохого кино, против лжи, которая заполняет экран. При этом очень важно, чтобы атакующий человек был целеустремлен и хорошо работал.

В сущности, я цитирую прекрасного оператора Заболоцкого, который снимал у Шукшина. Он говорил, что режиссер сможет работать хорошо только в состоянии атаки. Я разделяю эту мысль.

— Когда труднее всего — когда тебя зажали, когда тебе не верят, когда ложь прикрывается правдой?

— Труднее всего, когда тебя зажали, когда тебе не верят, когда ты причислен к категории непринятых. Но я должен добавить, что когда ты в состоянии атаки, оно должно длиться с первого кадра до последнего. Выдержать и после, чтобы не испортили твой фильм. Думаю, что в нынешней, новой общественной атмосфере, моим молодым коллегам не доведется пережить испытания нашего поколения.

— Могли бы Вы снять фильм о своей жизни?

— Однажды я пробовал снять один очень драматический эпизод из моей жизни – тяжелую болезнь сына, — чтобы включить его в один из фильмов. Воспроизвел все очень точно, даже, как мне казалось, вполне естественно. Выбрал подходящего актера для моей роли, на роль моей жены. И все же из этой идеи ничего не вышло, не получилось нужного художественного эффекта. Только душу надорвал. И только тогда нашел правоту слов Пушкина “Над вымыслом слезами обольюсь!” Для большого искусства нужно большое воображение.

— Нынешнее время опасно для Вас — Ваши фильмы получили абсолютное признание, один из них – “Проверка на дорогах” – через 20 лет … Получается ли еще у Вас атака против самоуспокоения?!

— Какое самоуспокоение?! Наоборот, я в ужасе, потому что должен соответствовать тому, что творится вокруг. Это довольно трудно. Понимаете, мы привыкли, что всегда было “нельзя”, “невозможно”, “запрещено”. А сейчас – пожалуйста! Когда-то я хотел снять “Палату № 6” Чехова – не давали. Сейчас – будьте добры, снимайте! Переменились процессы в кино, уже нет запрещенных фильмов, все вышли на экран.

— Чему Вас не научило детство? Чего Вы не переняли от своего отца – Юрия Германа?

— Детство было самым счастливым временем моей жизни, я ему благодарен, многие вещи в моем искусстве — именно оттуда. Мой отец был замечательным писателем, к сожалению, мало известный именно лучшими своими прозведениями. Я бы посоветовал и болгарским читателям поискать его романы “Лапшин” и “Мать”. Я не перенял от него самого главного. Он был веселый, счастливый человек, будто бы Богом было дано ему это умение радоваться. К сожалению, во мне этого нет, у меня тяжелый характер и радоваться как следует я неспособен. В этом смысле я лишен огромного счастья. Мой отец даже умирал счастливо, мужественно, успокаивая окружающих. Последние слова, что я слышал от него были: “Дети, пошли бы вы спать”…Сейчас понимаю, что это высший пилотаж человеческой мудрости – умение жить и умереть достойно.

— В чем была драма Вашего отца?

— Мой отец был безукоризненно честный человек, он прошел удивительный путь. В 19 лет начал писать. После революции его семья жила трудно — мой дед, бывший офицер, был лишен избирательных прав, и у бабушки дворянского происхождения были неприятности. Отец стал рабочим. Он был безгранично предан советской власти. Иногда заблуждался, как многие из его поколения. Но он был честный, чистый человек. Его ошибки связаны с ошибками времени.
И одной из причин того, что я снял фильм “Мой друг Иван Лапшин”, было желание рассказать о людях его поколения, о том, что были и прекрасные люди. Конечно, были подлецы, нечего говорить. Но были и удивительные люди, их надо записать в какую-нибудь “Красную книгу”, чтобы сохранить память о них. Я снял фильм, чтобы объясниться в любви этим людям. Хотел рассказать об их наивности, о трагических испытаниях в страшный для нашего народа период 1937-38 годов. Мы так много знаем о том времени, сейчас нужно научиться рассказывать о нем.

— Я спрашиваю о Вашем отце, чтобы понять, откуда Ваше упрямство. Почему Вы не способны приспособиться к чужому вкусу, как Вы утвердили для себя правило никогда не отступать.

— В этом смысле отец был мягче. Может быть, он и уступил бы, может быть … Но я – нет, я не мог! Кроме того, требования ко мне всегда были такие идиотские, речь не шла об одной-двух поправках. Они всегда затрагивали весь фильм. Так что альтернативы у меня не было. Кроме единственной – уничтожить самого себя. Поэтому сейчас, когда наши или иностранные авторы мне объясняют, что у них не было выхода, кроме как прислушаться к “советам”, я говорил: один-то выход у вас был всегда, вы могли уничтожить свое произведение! Художник всегда имеет на это право. Конечно, мне было легче, я был сыном писателя, меня не мучил страх, чем я буду кормить детей …

Я благодарен времени, в котором мы живем – не только меня, но и много других режиссеров оно подняло наверх.

— Назовите нам несколько имен Ваших коллег, которым мы можем доверять.

— У нас есть сильные, принципиальные художники – Сергей Соловьев, Ролан Быков, Элем Климов, а особенно – Кира Муратова, которая вашей публике совсем не знакома. Конечно, фильмы В. Абдрашитова. Это честные, сильные люди, стойкие оловянные солдатики.

— Давайте поговорим о “Проверке на дорогах”. Этот фильм запретили, критики сказали, что он собрал в одном месте все ошибки фильмов о войне. Какие представления о войне Вы хотели опровергнуть этой картиной?

— Во-первых, этого не сказали критики, потому что они не имели возможности видеть этот фильм. Это произнес один из чиновников Госкино. И фильм был уничтожен.

Что мы хотели внушить этой картиной (кстати, автором сценария был мой отец)? Мы хотели более правдиво рассказать о глубоких процессах нашего общества, о том, как между людьми зарождается доверие, о причинах, порождающих сострадание и – жестокость. Хотели рассказать про одного “маленького” человека, командира отряда, роль которого исполнил Ролан Быков, и напомнить, что путь нашего общества проложен именно подобными героями, что большое значение имеет именно его представление о нравственности. Но фильм остановили, потому что решили, что мы проявили сострадание к предателю. Разумеется, не было ничего подобного.

— Вы работали с актерами, которых наша публика хорошо знает – Ролан Быков, Юрий Никулин, Людмила Гурченко; кстати, в разное время они тоже были собеседниками моей рубрики. Скажите что-нибудь о Гурченко – о той, из “Двадцати дней без войны”.

— Это очень сильная драматическая актриса. Я начал работать с ней 20 лет назад, в “Рабочем поселке”. Очень высоко ее ценю. Гурченко – образец твердости, воли и таланта.

— Где-то Вы сказали, что в каждом режиссере дремлют два страха – перед начальством и сделать плохой фильм. Давайте остановимся на последнем. Как, по-вашему, можно нейтрализовать посредственность?

— Посредственность должна быть. Если останутся только мощные таланты и будут делать все, на что они способны, это тоже будет очень драматично. Должен существовать и хороший ремесленник, делать свои фильмы. Но не должно быть режиссеров-негодяев и режиссеров-официантов, которые делают кино по заказу.

И несмотря ни на что, недавно я убедился, что в Европе и не только — велик интерес к нашему кино, главная причина этого в том, что мы всматриваемся в человеческую душу, а не к тому, что ниже … Поэтому я не желаю ругать наши фильмы, у нас есть свои вершины, а плохое кино – оно везде одинаково плохое. Вообще, один режиссер умирает в своей картине, другой предварительно подсчитывает дивиденды. Одним словом, “не продается вдохновенье, но можно рукопись продать”.

— Сейчас, когда мы все ищем истину, конформисты – серьезная опасность. Они способны отодвинуть другого, занять место честного человека, снова расположиться в первом ряду, откуда особенно хорошо слышны их красивые слова. Есть ли гарантия против них?

— Мой отец любил фразу: “Добро должно быть с кулаками.”

1 марта 1987 года
(печатается в сокращении)
Перевела Л.Д.